Песнь об Осе (повесть)

 INTRO

Меня зовут Оса Мирдальсйёкюдльдоттир.

Не пытайтесь повторить мою фамилию. Это напрасная трата времени. Особенно при переходе границ. Я всегда задерживаю очередь, когда таможенник пытается назвать меня вслух. Правда, не понимаю, зачем это нужно, если в паспорте написано, и база данных выдает подтверждение.

Предполагаю, таможенники хотят создать у себя в голове базу необычных фамилий. А может, им просто скучно выполнять однотипные действия, и хочется как-то развлечь себя. Заодно, и толпу.

В конце концов, с десятой попытки таможенник начинает ощущать себя лингвистическим идиотом. А я не люблю обижать людей. Поэтому разрешаю называть себя Оса Вик.

Почему Вик? Рядом с ледником Мирдальсйёкюдль есть такой поселок. По имени Посёлок. Просто и ясно. Таможенникам нравится. Они сразу же лезут в Википедию и находят подтверждение. А что может быть ценней увиденного своими глазами?

Я живу в Исландии – самой мирной стране. Когда-то её открыли самые воинственные воины, а теперь это тихий, нейтральный уголок северного рая.

Здесь я работаю и по-настоящему отдыхаю. А впечатления ищу по всему миру.

 О себе я решила написать случайно - намного раньше, чем случилась история, о которой Вик предпочитает больше не вспоминать. А я помню, но плоховато, потому что большую часть времени слушала музыку и ковырялась в своей домашней лаборатории, зарабатывая диплом доктора философии Смитсоновского института. 

Ладно, было ещё кое-что, - но это мелочи, на самом-то деле. 

Как-то русский таможенник обозвал меня ОсА. На их языке это пчела с вечным жалом. Так мне объяснил кто-то из толпы. Таможенник не знал ни исландского, ни английского. Правда, фамилию мою произносил очень старательно – по слогам. И почему-то обиделся, когда я предложила называть себя Оса Вик.

- Ваша фамилия, как песня....

Я задумалась. Представила, как русский таможенник по вечерам, после десятой рюмки водки, поёт мою фамилию. И засмеялась. Очередь грохнула смехом вслед за мной. Хоть я и слова вслух не сказала.

Обиженный таможенник тоже начал смеяться. И сразу же пропустил меня. В Петропавловск-Камчатский. Я пробыла там около месяца, изучая поведение местных вулканов, а потом улетела на Аляску. Там вспомнила русского таможенника и села писать песню про себя.

Потому что песни пчёлам с вечным жалом ещё никто не пел. Кроме ужаленного Олафа. О нём и других моих соседях я напишу в первом куплете.

Куплет первый. 

Вик, Олаф и Карл

Посёлок Вик - самая южная деревня в Исландии. Можете посмотреть в Википедии. Мой любимый ледник  Мирдальсйёкюдль совсем рядом. А еще рядом с этим ледником есть вулкан Катла. Он извергается редко, но метко. Как чайник, который забыли выключить.

Я часто забываю выключать чайники. Едкий запах окалины медленно выплывает из окна и достигает ноздрей соседского пса Олафа. Только ужасающий вой заставляет меня прервать очередное исследование и спасти  чайник от полного разрушения.

Впрочем, за качество немецких чайников я не очень переживаю. Однажды запустила им в Олафа из окна и даже попала. Пёс умолк и три минуты уважительно смотрел на меня в щель забора. Впрочем, наших отношений это не улучшило.

Я не люблю Олафа. Категорически. Единственное в мире животное, которое не вызывает у меня ничего, кроме вопроса: «Зачем Бог его создал?»

Олаф – источник вечного звука и вечных проблем. Он воет, лает, тявкает, крушит хозяйскую клумбу, пытаясь выкусать блох из-под хвоста. Он обрушивает потоки брани на каждого проходящего. Соседи у него на особом счету. Им он не даёт покоя круглосуточно.

Хозяина Олафа я никогда не видела. Его вообще никто и никогда не видел, хотя признаки жизни в доме наблюдаются. Даже полиции ни разу не удалось застать его дома. При этом Олаф накормлен, относительно чист, ухожен. И сознаёт свои права. Мне кажется, он всё сознаёт, кроме обязанностей.

Впрочем, Олаф ценен для меня с научной точки зрения. Он предчувствует сейсмическую активность и сообщает о ней различными оттенками лая. Именно поэтому я его ещё не застрелила.

Говорят,  лучшее оружие – юмор плюс фантазия. Часто представляю Олафа с огромными рогами на голове. Или в образе пьяного викинга, отбившегося от боевых товарищей. Он бродит по ледяной, безмолвной пустыне, от бессилия воет на северное сияние... . Где-то там, в драккаре, товарищи отмечают очередную победу и думают, что во льдах воют волки.

Наверное, это уже миф, а не юмор. Значит, я обязательно увижу сон и запишу его. Интерес к вулканам заставляет изучать историю. А она всегда обрастает мифами, Карл. 

«Архетипично», - кивает Юнг с книжной полки. Пора думать над следующим куплетом.

И у меня, на самом-то деле, мало что получается. Таким, как я, сложно жить на материках, я типичный островитянин. На материках слишком много людей, они все хотят чего-то и каждый раз не могут объяснить, чего же хотят на самом деле. Мы просто садимся за один стол, но кто-то всегда слушает. Разговаривать я могу только с такими же, и это может окончиться далеко за полночь - как и с теми, кто слушает, или слушаю я.

У меня на этой почве развилось что-то вроде уверенности в ледниках, которые никогда не тают. Раньше я из-за них страшно комплексовала, и что хорошая земля на самом деле мягкая. Объездив Исландию вдоль и поперёк, я убедилась в отсутствии всяческой необходимости куда-то переезжать.

В Испании мне посоветовали курсы психодрамы Морено, для успешной защиты диссертации во Франкфурте. Кто бы мог подумать, и это после того, как я пересмотрела почти все фильмы Альмодовара... . Курсы получились очень смешными - я кричала, плакала и швырялась самолетиками из черновика диссертации соседа по столу. Таких тупых вещей я не читала никогда в жизни, особенно, когда они пытались их озвучивать.

А потом мне начали сниться сны. Поначалу думала, что это из-за перегрузок, и  даже уселась на велосипед, в перерывах между заскоками в холодную морскую воду и пробежками по пляжу. В нашем поселке не очень любят спорт, но я отчего-то всех радую. Как увидят, так и разулыбаются:

- О, привет, Оса!

И обязательно остановятся поговорить, но мне тревожно. Гипотетически, я, Джон и Сара изобрели уникальное ответвление метода оценки колебаний сейсмической активности, - однако, с доказательствами у нас который год вылазит полный пшик. Мол, и метод не новый, и всё это лишь гадания на кофейной гуще, и вам лучше обратиться с этим на Сицилию, они такое любят - тем не менее, странных людишек вокруг нас не переводилось никогда.

Джон и Сара - мои однокашники по Смитсону, один из Америки, а вторая - из Индонезии, поэтому большую часть времени мы видимся в Скайпе. Джону проще всех, у его мамы очень пробивные друзья из демократов, которые всегда и везде думают только о себе. Они буквально замучили Джона ворохом сведений о событиях государственной важности, которые непременно связаны с вулканической активностью в этом году.

Джон - геофизик. Хотя бы поэтому его силы отбраковывать их ушлую статистику заканчиваются пивом и грязными носками в пицце. Сара вообще не понимает, чего они хотят, если корреляция наблюдается только с экстремальными событиями вроде войн и локальных катастроф, и, если уж они так боятся вулканов, то пусть и не разводят очередное дерьмо на весь мир. Так она и заявила маме Джона, которая обвинила её в злоупотреблении аргументами.

- Можно подумать, за каждое извержение вулкана одного из вас ставят к стенке в подвалах Аль Капоне по рандомному принципу!

Миссис Пауэрс визжала в трубку так, что я уж подумала, южноамериканские индейцы приняли её за куя. 

А Сара - верней, Басарья Пасокпукди - в тот вечер окончательно, как ей казалось, поссорилась с Джоном, который пятый год в неё безнадёжно влюблён. Просто взяла и уехала в Индонезию из Лондона, где ей прочили блестящую карьеру разборщика слов и фраз из диссертатива "Оксфорд против Кембриджа". Поначалу она смеялась, а потом пару лет лечила истерический невроз, но где, так и не призналась.

У меня с Лондоном тоже не сложилось, - панические страхи лишь обострились, и пришлось возвращаться домой, чтоб не погрязнуть в их нервоедстве. Мне хотелось заниматься наукой, а не слушать их политико-экономические вбросы, помноженные на острое, неукротимое желание копаться в наших душах и жизнях.

Зато в Лондоне я выучилась крепко спать и не увлекаться гипотетической составляющей работ. Отмахнувшись от политиканов, мы, наконец-то, занялись ядром теории, в которой, факт за фактом, выстраивалась вполне понятная статистическая цепочка. Несколько раз нам удалось буквально за сутки спрогнозировать очередное извержение, но Сару постоянно несло в криминал. Она просто жить не могла без очередного выпуска новостей, и каждое извержение вулкана заставляло её ждать чего-то этакого, а не наоборот.

В один прекрасный день она всё свернула и объявила, что возвращается к науке. А потом оказалось, что она писала на досуге детективы для того, чтобы справиться со счетами за лондонское жильё. Вот просто тащила всё из жизни, из свежайших сводок, но этим всё и закончилось. Хорошенько поревев из-за выкачки мозгов, она-таки взялась за ум. Не знаю, надолго ли.

Теперь у неё на уме жуткие политические режимы, но об этом потом. Она моя лучшая подруга, лучше нет на всём белом свете, потому что она одна такая. И у неё в голове бардак, но диссертацию она всё-таки пишет.

Припев

- Север - странная штука, Оса. Идёшь-идёшь, а вокруг лёд и звенящая тишина. От этой тишины с ума можно сойти, а ты смотришь и восхищаешься. Потому что вокруг не лёд, а хрусталь. Его можно разбить, в него можно смотреться и не находить отражения. Где-то там, в толще, хранится потерянный много столетий лет назад жук-скарабей. Случайно оброненный викингом - расхитителем гробниц. Как ты думаешь, Оса, этот викинг тосковал за своей потерей?

Оса молчит. Долго молчит, смотря сквозь толщу льда. Наконец, разлепляет замерзшие губы:

- Скарабей для викинга - слишком мелкая добыча. Только представь себе эти мощные лапищи. А в них - жук.

- Вот именно, Оса. Ты представь себе глубину восхищения, когда твоей мощной лапищей владеет крохотное, беззащитное, но такое совершенное и упрямое существо.

- Любовь к жизни?

- Об этом напишут на пять столетий позже. …

Куплет второй. 

Ингвар, Ута и Паровоз

В посёлке все – соседи. Даже Ингвар, который живет в пяти километрах от меня. Он развозит кофе и пирожки. На собственном велосипеде. Из собственного кафе. И заодно – магазина.

Появлению Ингвара всегда предшествует запах кофе и рыдающий лай Олафа. Именно рыдающий, с бабьими подвываниями. Не знаю, чем пса так раздражает этот запах, но я получаю подтверждение – едет именно Ингвар, а не его конкурентка Ута. Единственный человек во всём Вике, которого Олаф приветствует радостным визгом.

Об Уте расскажу позже, чтобы не сбиваться с основной линии. Итак, Ингвар.

Его доисторическое имя зацепило меня не меньше, чем фамилия Мирдальсйёкюдльдоттир – камчатского таможенника. Он появился в Вике неожиданно и за считанные дни развернул бизнес. Через пару месяцев накрутил на своём велосипеде сумму на открытие мини-кофейни. Как ему это  удалось в поселке с полсотней жителей – загадка.

Впрочем, я не люблю совать нос в чужие дела. У Ингвара самый вкусный в мире кофе, и этого достаточно. К тому же, Ингвар – первый из жителей Вика, кто заинтересовался вулканами.  

Не думайте, что я с порога начала читать ему лекцию по сейсмологии – нет. Мы разговорились о кофе и на том закончили бы беседу. Если бы не вмешались гейзерные кофеварки... .

Кофеварочный фанатизм Ингвара удивительным образом совпал с моим интересом к вулканам. Целых полчаса мы говорили о принципе гейзера. О том, можно ли использовать механизмы активности вулкана в устройстве кофеварок нового поколения. Так я узнала, что Ингвар – изобретатель.

Со всеми, кто не разделяет его веры, он исключительно сдержан и немногословен. В отличие от Уты. 

Иногда я думаю, что индусы не так уж ошиблись с теорией реинкарнации. Если Бог решит наказать Уту, то, уж верно, отправит её душу в тело одинокой псины. И скрасит ужасающее одиночество Олафа.

Ута болтлива, как ведущий новостей. А почему «как»? Благодаря Уте мы знаем новости Вика. Кто где родился-умер, женился-развелся. Что нужно есть, чтобы похудеть и как удовлетворить мужа на кухне. Ута подобна бродячему женскому журналу, который я подобрала на полу в аэропорту. Она знает всё и ничего. В этом её счастье.

Ута держит собственный магазинчик - «Паровоз». В пику «Велокофе» Ингвара. Она не признает автоматизированных кофеварок и готовит кофе только вручную. Правда, он всегда жутко горчит. Всегда. Вне зависимости от рецепта. 

Однажды я спросила:

- Ута, кофе с бензином – новый рецепт «Паровоза»?

Наступил один из редких моментов – двухминутное молчание Уты. Затем она взорвалась не хуже Катлы и долго тараторила вслед. Что – я не разобрала. Меня зацепила мысль о связи характера вулкана и его женского имени. 

Многие считают кофе Уты вкусным. Это их право. Я даже предложила ей купить пару рецептов у Ингвара. Оказалось, их рецепты одинаковы. 

- Может, дело в ручном приготовлении? – спросила я, когда Ингвар отчитал меня за излишнее человеколюбие. В ответ он снял с кухонной вешалки джезву, достал ручную кофемолку и погрузился в молчаливое священнодействие.

Через полчаса передо мной стояла чашка дымящегося кофе. С фирменным ароматом «Анти-Олаф». Вкус был совершенно таким же, как из кофе-машины.

Я не пробовала пирожков Уты, но после эпизода с кофе уверена – Ингвар непобедим.

Ах да, совсем забыла. Ута развозит свои завтраки на автомобиле.

Да что там автомобиль - весь посёлок уверен, что у меня роман с Ингваром, и это почти что правда. Он слишком целомудрен в отношении меня, и как будто изучает, разговаривая подолгу, но не спеша даже прикасаться к моей руке. Его бизнес и моя наука будто бы идеально совпадают в своей высшей направленности, где каждый служит некоей идее, почти что сверхценной. 

Ута мила, она видная. У них с Ингваром противоборство на запредельной скорости, которую можно назвать космической. И мне от этого больно, сама не знаю, почему. Я понимаю, они из одной когорты. Однако, Ингвара никто и никогда с ней не видел, а у нас в посёлке народ знает всё, и даже то, что иннуиты Гренландии скрывают друг от друга.

Не знаю, откуда, но как-то всегда знали. Одна я не знаю толком ничего, - зачем? 

Ингвар не ходит со мной гулять, нет. Мы проводим вместе время, не спрашивая о том, кто у кого есть, и насколько это серьёзно. Я всех оставила на материке, и он совершенно не увлечён кем-либо, кроме себя в деле. Я помогаю ему культивировать Ингвара Претворяющего, и это меня страшно заводит - не меньше, чем теория сейсмогенных корреляций.

Припев

- Крылатая колесница, Ута, - хрипел Олаф, ёрзая на ребристом льду. - Крылатая колесница, ты и я. Быстрее! Она уже ждет! Уходим!

- Я Оса, - отозвалась, чуть подняв глаза от книги. Олаф снова беспокойно заёрзал, гремя цепями.

- Я его поджарю, слышишь? Поджарю этого выплодка Локи!

Оса молча водила пальцем по книге, пытаясь разобрать ирландские письмена. Бормотание Олафа не действовало на нервы, как обычно. Оно сплеталось с догадками, образовывало новые формы, невольно помогая расшифровать чужой язык.

Ингвар всё не шел... Но это даже к лучшему. Если оба начнут шуметь над ухом, она никогда не закончит работу.

- Оса!!! - надрывно захрипел Олаф. - Ты и я! Вино, мясо, шёлковые ткани! Лучшие лекари Поднебесной!

- Я здорова, - Оса чиркнула осколком льда в книге, делая пометку. - А Поднебесная - это не здесь.

Куплет третий. 

Таллинн в алмазах 

С утра меня разбудил булькающий звук. Сообщение в Мессенджере. Запрос на переписку.

Обожаю читать сообщения, едва проснувшись. Они запускают мыслительный процесс не хуже кофе. А может, и лучше.

Письмо было на английском, но язык выглядел странным. Без грамматических ошибок, с правильно составленными предложениями, но….

«Дорогая Оса!

Спешу сообщить, что нашёл вас в Фейсбуке. Только благодаря преимуществам разработки гениального Марка Цу, мы с вами можем воспользоваться уникальной возможностью динамично развивать наше общение. 

Позвольте отрекомендоваться, меня зовут Иван. Я представляю таможню в Петропавловске-Камчатском, по которой вы изволили проходить и запомниться мне на долгие 364 дня. Ваша изумительная фамилия не покидала моей головы всё это время. Не были бы вы так добры подсказать мне, как избавиться от навязчивого желания постоянно петь ваш титул, сударыня? С глубочайшим уважением, Иван Алмазов».

Если я до этого спала, то проснулась. Без привычной дозы кофеина. Мыслительный процесс заработал с нарастающей мощью. 

Захожу в профиль господина Алмазова. Первое, что вижу – портрет Сталина с чашкой кофе. И какая-то подпись на русском. Под ней – 1365 лайков. 

Следующее сообщение пришло через секунду. Ссылка на видео в Ютуб. Я не доверяю ссылкам, поэтому решила найти видео сама. 

Песня была на русском. Про Таллинн. Очень забавная, весёлая и по-русски задорная. Но почему господин Алмазов решил, что она должна мне понравиться? Ведь я живу в 180 километрах от Рейкъявика.

«Привет, Иван!

Спасибо, что помните меня. А что такое «dallekolido» в переводе с русского?»

«Is it far to»

«Иван, от Вика до Таллинна несколько тысяч километров. Уточните в Википедии»

«Ахахах. Вы смешная. Соблаговолите послушать вот эту композицию».

Снова ссылка. Я упорно ввожу её в Гугле и несколько минут слушаю коротко стриженную девицу, похожую на Шинейд О'Коннор. Она поёт на русском про Рейкъявик. 

«Иван, что это за певица?»

«Это не певица, Оса. Это группа. Маша и Медведи».

«Понятно. У Горбачёва и Рейгана была встреча в Рейкъявике. Маша и Медведи поют об этом?»

«Ахахах! Нет. Они поют о том, что Рейкъявик – прекрасный город. И в нём живут прекрасные девушки».

«Иван, я живу в 180 км от Рейкъявика. В посёлке Вик».

Третья ссылка повергает меня в ступор. Песня про Лондон и про Вику. Там есть одна из немногих русских фраз, которые я знаю. Z dnyom rozhdeniya.

«Иван, спасибо. Мой день рождения уже прошёл. Я Оса. Извините, мне пора начинать рабочий день».

Молчание длиной в 10 секунд.

«Оса, я могу вам еще написать?»

«Да, если ответите, далеко ли до Сталина».

В Мессенджере наступает долгожданная тишина. Я пишу традиционное «ок» утреннему чат-боту Ингвара. В ответ на традиционное предложение американо со сливками.

Тэк-с. Пожалуй, это круто, но Джон не понимает их. Он будет ругаться и материться, буйствовать полвечера, кричать "юхуху!", получать в рыло неизвестно от кого на улице, а потом затихать и позволять маме прижигать ссадину на лбу, под сдавленно-плаксивое: "Очень жаль, что я не говорю на русском!". Вот и все его попытки хоть что-то понять в диспутах, которые безуспешно ведут его именитые френды. Он просто надирается и орёт, буквально до слёз, объясняя на пивных кружках и досках для сушёной воблы принцип Диксона - Картера. 

Наутро никто ничего не помнит, но это же Лондон. Теперь Джон живёт дома, и очень размеренно. Мама больше не носит шляпок и пальто, но иногда не кажется, что в следующий визит "юхуху!" будет кричать она.

И от этого жутко всем, правда.

Я не часто езжу к родителям. Нас разделяют не километры, - собственно говоря, нас ничто не разделяет, кроме времени. Когда я зарываюсь в исследования, папа ночует на метеостанции, а мама сводит результаты работы его команды в детальные отчеты. И публикации для изданий с ограниченным тиражом. Так она любит говорить о печати «не для прессы» и о сайтах с многоуровневой системой регистрации. Для своих.

Я езжу не часто, но надолго. Просто не хочется покидать их гнездо, которое они свили после долгих лет жизни в Вике. Дом деда, папиного отца, достался мне. Мама настояла на переезде «поближе к метеостанции». Для того, чтобы не сходить с ума из-за обледенелых дорог и внезапной перемены ветра. Когда папа возвращается в непогоду или неделю не может выехать домой.

Я-то знаю – причина в другом. Мама не хотела оставаться в доме, где из каждого угла на неё смотрел мой суровый дед. Он не любил её, считая вертихвосткой и бездельницей. Согласился видеть её своей невесткой только после папиной угрозы венчаться у католиков. 

- Где? В Ирландии? – смеюсь я, отпивая травяной чай. У мамы новый пунктик – очищение организма от шлаков. Папа вторую неделю вынужден хлебать фиточаи, есть запаренную овсянку и отрубной хлеб. Ах да, ещё свеженарезанные овощные наборы, которыми она снабжает его на работу.

- Ещё хуже. У немцев, - мама смакует мюсли, словно амброзию. Её ничуть не смущает, что я мажу на хлеб толстый слой настоящего деревенского масла. Привезённого с собой, на тайную радость папе.

Мы сидим на веранде, в один из немногих солнечных дней сентября. Папа вернётся поздно – если не застрянет на дедлайне. Так он выражается, когда хочет выторговать у мамы «мужское время».

- Дедлайны! – фыркает мама. – Вот уж не думала, что на старости лет твой папенька будет изменять мне с куском мяса. Опять уйдёт жрать кровавые стейки с пивом. А потом сгибаться среди ночи от болей в желудке.

- Мам, это его единственная радость. Не отбирай её. Хотя бы за то, что папа никогда тебе не изменял.

- Что да, то да, - мама вздыхает, прикрывая глаза. – У меня исключительное чутьё на главную мужскую ложь, но твой отец никогда не был в ней уличён. 

- Он просто знает, что ты уйдёшь навсегда. В любом возрасте, при любом раскладе вещей.

- Не в этом дело, Оса. Есть исключительные люди. Как редкая порода в вулканической лаве. Ты ведь знаешь, почему я вышла замуж за Йона?

- Нет, - я всегда говорю «нет», хотя прекрасно знаю эту историю. И не устаю слушать её из раза в раз. Мама рассказывает её с новыми подробностями – опуская то, что звучало раньше, и открывая новые грани. 

- Так вот, во времена, когда единственной радостью Йона была я…, - она замолкает и пристально смотрит мне в глаза из-под полей соломенной шляпы. Я фыркаю в чашку, чуть не выливая на себя остатки фиточая. 

- Мама, не цепляйся к словам.

- Редакторское, детка. Пей чай. Соль для масла – в солонке. Так вот…. Я совершенно не обращала на него внимания. Он был ужасно скучным. Впрочем, как и сейчас. Когда я делала репортаж о работе метеостанции, Йон даже не явился на общее интервью. Ты представляешь? Один из лучших работников, которого мне рекомендовали в Рейкъявике. 

- Этим он и удивил тебя впервые?

- Хуже. Разъярил не на шутку. Ты знаешь, я не из тех, кто бегает за мужчинами. Но у меня было задание от главного редактора. Статья, от которой зависела карьера многих исландских синоптиков. Вплоть до номинаций на Нобеля. Понимаешь?

Я киваю. Ещё бы! Одна публикация в столичном издании может сделать больше, чем десять тысяч звонков «нужным людям». Тем более, когда автор – моя мама.

- Я ворвалась к Йону в кабинет и устроила грандиозный скандал. Ужасный, некрасивый. Стучала кулаками по столу, расколотила его сто лет немытую кофейную чашку. Пнула ногой табурет, который тут же и разлетелся. Старый, прогнивший табурет, наскоро сбитый ржавыми гвоздями.

- А папа что? – я отставляю чай, чтобы не расплескать от смеха.

- Твой будущий папа сидел в своём кресле. Как тролль со скал Рейнисдрангар. Молча созерцал мои движения сквозь очки. А когда погиб табурет – нагнулся и долго разглядывал обломки. Потом поднял голову и сказал: «Мой бы не разлетелся». 

Мама выговорила это веским папиным басом. Теперь мы хохочем вдвоём.

- У меня пропал дар речи, - продолжала мама. – Не знаю, что произошло со мной в тот момент. Я начала спешно извиняться и помогла ему собрать ошмётки моего скандала. За это время успела взять что-то похожее на интервью. И пригласить на вечеринку….

- Он, естественно, не пришёл, - я прикрываю глаза точно так же, как мама. Пытаюсь представить её такой, как на фото – тридцатилетней, в неизменной шляпке. И папу, который не меняется годами. 

- Естественно. Он ждал меня у ворот метеостанции. После вечеринки. Представляешь, какой нахал?!

- Хуже некуда. Я бы возненавидела его на всю жизнь.

- Я тоже возненавидела. Но выхода не было. Или оставаться в посёлке на ночь, или сесть к нему в машину и возвращаться в Рейкъявик. Я выбрала второе. Хоть он и представился сыном пастора. Знаю я этих… пасторов!

Она помолчала, прикуривая сигару от увесистой мужской зажигалки.

- В общем, Йон довёз меня до Рейкьявика. Молча, и слава Богу. Терпеть не могу болтливых мужиков. Довёз и оставил свой телефон, чтобы в следующий раз я не арендовала машину. 

Моя мама – такой же бездарный водитель, как и я. Что-то неуловимое не даёт ей проехать даже километра без аварийной ситуации. 

- Ты воспользовалась случаем?

- Ничуть, ты же меня знаешь. В следующий мой визит я приехала на машине главного редактора. И привезла с собой кучу заинтересованных лиц. Статья имела большой успех. Папиного коллегу номинировали на Нобелевскую премию. Мы засели в посёлке на неделю, а потом собрали коллектив метеостанции в Рейкьявике. На международном симпозиуме. И всей этой шобле – нашему коллективу, их коллективу, заинтересованным лицам – каждый день нужны были вечеринки. Днём работаем, а вечером общаемся в неформальной обстановке. Впрочем, ты сама всё знаешь.

Конечно, знаю. Даже на вечеринках они продолжают работать. Это называется установлением контактов.  А сейчас зовётся нетворкингом.

Мама выпускает сигарный дым туманным облаком. У глаз играют лукавые морщинки.

- В те дни твой папа совершил немыслимый подвиг. Он побывал на всех вечеринках, которые устраивала я у себя дома. Не пропустил ни одной. Всегда приходил вовремя и уходил последним. Но, чёрт его дери, не принял участия ни в одном обсуждении! Даже когда я вскользь называла его имя. Когда упоминала достижения и награды. Его номинированный коллега блистал, словно позолоченная пряжка на китайской обуви. А эта звезда табуретной промышленности… знаешь, что он делал?

Я молчу и жую бутерброд. Мама даже поднимается из кресла.

- Он ходил и стучал. Вот так, - она берет щипцы для сахара и стучит ими по столу, по стенам, по лакированным доскам пола на веранде. – Стучал, жужжал и пилил. За неделю научных посиделок твой папа починил в моем доме все розетки, вернул к жизни сгоревший утюг и обвешал стены полками. Он просто-напросто выкручивал, выжигал и выпиливал моих гостей! Если бы не имидж учёного, его давно отлупили бы за углом. Ты бы видела эти заинтересованные лица!

Я вытираю слёзы смеха. Мама шумно сморкается в платок и швыряет его в мусорную корзину.

- Когда он уезжал, я не знала, чем отблагодарить. Долго думала и решила купить набор галстуков. Шикарнейший набор, - для этого остолопа, который в свои тридцать пять не научился подбирать рубашку к костюму, а туфли путал с сандалиями. Дарю ему на прощание, а он смотрит и молчит. Смотрит на эту коробку, как полнейший идиот, - будто я ему дерьма напаковала. И завязала ленточкой. Представляешь?

Она стирает слёзы – уже настоящие, не от смеха.

- А потом смотрит на меня и плачет. Молча, без единого звука. Просто из-под очков текут слёзы. Берёт коробку и хлопает дверью. У меня перед носом. Даже «спасибо» не сказал! 

Она протяжно выдыхает и опускается в кресло. Я сглатываю ком в горле. 

- И что ты думаешь? Я выскочила за двери, чтобы догнать его и надавать по шее. Сделать то, что постеснялись сделать мои коллеги. Вот прямо этими руками схватила его за шиворот и размахнулась. О чём тогда думала, не знаю. Йон мог бы убить меня одним пальцем – при его-то масштабах! А он оборачивается и хватает меня в объятия. Чуть не задохнулась, ей-богу…. лапищи синоптика. И говорит в ухо: «Я уже всё решил, а ты?». Что мне оставалось делать?

Она снова смеется и наливает нам по третьей чашке чая. 

- В общем, я поняла, что влюбилась в этого остолопа окончательно и бесповоротно. На следующее утро мы пошли в муниципалитет, а на выходных его папенька благословил нас в приходской церкви посёлка Вик. Через девять месяцев родилась ты. Неплохо получилось – правда, детка?

Я киваю, размешивая в чае вторую ложку сахара. 

- А что случилось с теми галстуками? Папа их носил?

- Ни разу. Каждый год, на день нашей свадьбы, вынимает из коробки, а потом кладет обратно. В том же порядке. Блестяще научился их складывать, идиот.

Она машет рукой и закуривает вторую сигару. Я знаю одно: если мамы не станет, папа умрёт в тот же день. На её могиле. И с мамой будет примерно то же самое. Возможно, немного дольше, дней на пять-семь. А может быть, лет…. Я, правда, не знаю, что было бы с мамой. Это единственная погода в мире, которая неподвластна никаким предсказаниям.

Так говорит мой лучший в мире папа….

Припев

- Ингвар, у меня сложилось! - Оса подпрыгнула на льду, едва не упав. - Только послушай: "Я отвечаю за свои слова, но не отвечаю за то, как вы их понимаете". Это из какой-то Книги Лиц.

Ингвар поднял взгляд от топора.

- Книга Лиц? Хм, такой книги не существует. Ни в одном известном мне народе.

- Значит, она будет существовать.

Олаф заворочался в углу пещеры, издавая невнятные звуки сквозь трутовый кляп.

- Видишь, - кивнул Ингвар в его сторону. - Мы недалеко от истины.

- Думаю, для таких, как Олаф, будет существовать другая книга, - засмеялась Оса.

- В драккаре!!! - вопль из угла заставил подскочить обоих. Ингвар первым оправился от шока, подошёл к Олафу. Тот широко улыбался беззубым, разбитым ртом.

- Кляп сожрал. Ну на тебе, - Ингвар четким движением зафиксировал ему во рту камень и крепко примотал к голове. - В драккаре, говоришь?

- На галере, - безмятежно отозвалась Оса, снова углубляясь в свою книгу.

Куплет четвертый

Лаборатория Кофейных Катаклизмов

Слова подобны ножам. Приобретают разный смысл - смотря, как их используют. Жаль, что не все люди понимают ситуативное значение слов. Особенно когда они написаны, а не сказаны вслух.

Написанные слова не улетают в воздух. Они хранятся в книгах, неочищенных чатах, архивных файлах. В любой момент можно достать их и увидеть под иным углом зрения. Взглянуть спокойно и беспристрастно, не поддаваясь влиянию чужого голоса, взгляда или эмоций.

Мы получаем написанные слова в безраздельную собственность. Упиваемся властью доставать, прятать, изучать, жечь, стирать. И вдруг, незаметно, попадаем в их власть. Оторванные от живой, непосредственной ситуации общения, они диктуют нам чувства, настроения и действия. Они становятся частью нас самих. Как паразит, которому всегда нужен хозяин.

Ингвар написал идеального чат-бота, который не имитирует человека. Он задает простые, конкретные вопросы, на которые можно дать простые, конкретные ответы. Просто выбрать нужный вариант.

Кофе-бот Ингвара удивительно скромен. Он не называет себя в первом лице, не представляется по имени. После приветствия он сразу переходит к пожеланиям заказчиков. Словно опытный кассир «Макдональдса». Он собирает отзывы и особые пожелания в отдельную корзину. Там  Ингвар черпает идеи для новых рецептов и технологий.

На прощание бот Ингвара всегда желает удачного дня. У него нет голосовых функций и даже эмодзи. Он сам – функция, удобная для быстрого заказа кофе и десертов. 

Наверное, я самый счастливый заказчик «Велокофе». У меня есть чат-бот в Мессенджере и полчаса на живое общение с Ингваром. Мой дом стоит последним в его маршруте, потому что я живу на окраине посёлка. Возле чёрного песчаного пляжа - одного из самых необычных мест на Земле.

Не знаю, что в нём исключительного. Его суровая чёрно-зеленая красота – часть меня, уже много лет. И чёрный песок, исключительно пригодный для фильтрования кофе.

Это фраза Ингвара. Каждый день он приезжает сюда и набирает новую порцию песка. У неё всегда разный состав. И всегда в нём есть остатки вулканических пород, влияющие на вкус кофейного напитка.

После утреннего кофе я десять минут бегаю вдоль пляжа. Ингвар собирает образцы песка. Потом мы высушиваем их у меня в лаборатории, смотрим под микроскопом и раскладываем на составляющие. Новое – обычное, вредное – полезное, подсластитель – окислитель, и так далее.

За неделю Ингвар выучил все названия местных пород. И каждый раз удивляется, как ребенок, когда море выбрасывает на берег что-то новое.

- А это что? А это? – он забрасывает меня вопросами, ловко орудуя пинцетом в песочной жиже. Породы с неизвестным действием кладет в отдельный пакет. 

- Отправлю их в Лабораторию Кофейных Катаклизмов, - сообщает, запечатывая скотчем.

- А где она? Я о такой не слышала.

- Здесь даже Гугл не поможет, - Ингвар смеется и наработанными движениями путешественника упаковывает всё в кейс. 

- Кто же решается быть тестировщиком?

- Вкусов? Или пород?

Теперь смеюсь я. Глупо спрашивать о том, что должен знать ученый. Сначала химический состав породы, анализ на вредность, а потом напиток. Если Лаборатория Кофейных Катаклизмов действительно существует.

После кофейно-песочной аналитики я чувствую еще большую гордость за свою профессию. За вулканы, которые помогают кофе раскрыть свой вкус, а кофеваркам – меньше засоряться и дольше служить. За магматическую воду гейзеров, которую Ингвар привозит в специальных бутлях. Каждую неделю забивает ими склад.

- Исландия – кофейный рай, - говорит, с гордостью оглядывая окрестности. 

- А я думала, Бразилия. Или Эфиопия.

- Вырастить кофе – одно. Совсем другое – упаковать. А приготовить – третье. Оса, ты как маленькая, честное слово. А еще учёный.

- Подать, привезти, - продолжаю я.

- Упаковать. Кофейный напиток.

Последние слова он произносит по слогам, с уловимым презрением. Мне хочется дать ему подзатыльник и усадить за изучение активности вулканов на протяжении двух тысяч лет нашей эры. 

Ингвар смотрит на меня. Долго и пристально, как будто чего-то ждет. Затем садится на велосипед и резко трогается с места. Я минуту стою в легком ступоре, а потом бегу в противоположную сторону. К дому, где меня ждёт ворох неразобранных данных из Смитсона.

Олаф встречает меня диким, злобным лаем. Он ненавидит меня бегущую ещё сильней. 

- Заткнись! – рявкаю в ответ, грозя кулаком. Лай переходит в обиженно-удовлетворенное ворчание. Через минуту наступает обычная звенящая тишина майского утра.

Мне всегда тяжело даются посещения публичных мероприятий. В том числе – и научных конференций. Ещё в студенческие годы постоянно попадала в неприятности, которые поджидали меня, словно мины. Там, где я была собой.

Однажды наш декан пригласил весь поток на защиту своей диссертации. В зале было душно и шумно. Хотя это не мешало никому чувствовать себя, как рыбы в воде. По выработанной привычке, я старалась сосредоточиться на тезисах выступления, найти что-то полезное для себя – в утомительном гуле шепотков, смешков и обменов записками. 

Декана многие не любили. Столько же было у него прихлебателей, которые пытались выторговать для себя привилегии – студенты, преподаватели. Эти две группы враждовали между собой, пытаясь втянуть в свои разбирательства тех, кто хотел просто учиться или работать. Стремление дистанцироваться воспринималось ещё хуже – как двурушничество. Стремление разобраться, кто прав, кто виноват, - грозило еще большими неприятностями. 

Враждующие стороны владели невероятной способностью к метаморфозам. Они объединялись в самый неожиданный момент, оставляя виноватым того, кто сочувствовал их вражде и пытался примирить.

На защите диссертации я заняла самый дальний угол зала, но и тут меня подстерегала ловушка – ещё большее внимание. Многие оглядывались и просто смотрели, пытаясь оценить мою реакцию на выступление. Поглядывал и декан…

Я была одной из лучших студенток, но – всегда «на карандаше». 

Припев

Оса молчала. Так долго молчала, что заговорила даже летучая мышь. Она пискнула где-то в углу пещеры, заметалась в панике о камни, а потом со свистом вылетела прочь.

Олаф лежал неподвижно, как мертвый. Ингвар тронул его ухо кончиком копья, но берсерк даже не шевельнулся.

Оса махнула рукой.

- Отойди. Не трожь. Это опасно.

- Почему?

- Разбудишь. Только не его.

Ингвару до рези в пятках кортело разбудить Олафа, но что-то в глазах Осы заставило послушаться.

- Оса, я устал. – он осторожно положил копье, стараясь не ударить его об лёд. – Почему мы должны держать его здесь? Не ровен час, он порвёт цепь, и тогда нам обоим конец.

- Если мы его убьём – будет еще хуже.

- Да что будет? Что?! – крикнул Ингвар, и следом с ним закричало еще несколько Ингваров. Отголоски эха заплясали под седыми сталагмитами, заполняя тишину зудящим звоном.

- Он умер, - прошептала Оса в ухо. – Давно. Это не Олаф. Ты видишь его тень.

- Как – тень? Я же могу его пощупать!

- Можешь. Но это не Олаф. Всего лишь воплотившийся призрак Стрёмме.

- Ута тоже так считает?

- Придёт – спросим. 

Оса села на лёд и спрятала лицо в ладони. 

Куплет пятый. 

Кабинет Брэда Питта

Немного романтики не помешает – даже в моей сосредоточенной работе. Ута влюблена в Брэда Питта. И делится чувствами со мной. Всякий раз, когда захожу к ней в магазин за пряностями.

Я пыталась высказать своё мнение о Питте, но Ута будто не слышит. Она с жаром смакует подробности его личной жизни. Она восторгается его внешностью, ролями сладких шпионов и гламурных воинов. Думаю, она бы носила ему кофе в постель, в туалет и в ванную. Впрочем, Ута и не скрывает своих намерений.

Она так меня допекла, что с Питтом я-таки встретилась. В фильме «Бесславные ублюдки», где он брутализировался до гламура. Тем не менее, уважать себя заставил за блестящий образ Альдо Рейна. За исключительно американский акцент и кураж лихого Рэмбо, без которого не обойдётся ни одна мировая авантюра.

Впрочем, финальная сцена смогла притушить даже мой исландский скепсис. Рейн сделался богоподобен,  а к богам я отношусь более чем скептически. Мой сосед из Сенегала научил меня говорить: "Не отношусь", - потому что мой песок для кофеварки вне конкуренции в районе.

В следующий визит к Уте я выложила всё, что узнала из фильма. Присовокупила историю вулкана Лаки. Красочно рассказала ей об извержении 1783 года. Когда базальтовый поток длиной в сто тридцать километров разлился на полтысячи километров квадратных.

Ута слушала меня с изумлённым ужасом. Кивала, пакуя свой товар и даже засмеялась, когда я спародировала акцент Рейна в финальной сцене расправы с Ландой.

- А что Питт? – спросила в конце.

- Он стал премьер-министром Великобритании, - заявила я тоном мамы, досказавшей историю на ночь. Ута восхищенно ахнула.

- Вот это да! Завтра посмотрю в Интернете.

- Обязательно посмотри, - я взяла коробку с приправами, перевязанную розовой ленточкой и бодро зашагала по направлению к дому.

Вечером я отправила Уте в месседжере кресло "Поллар".

Ута, он еще и дизайнер.

Кто?

Питт. Это его ледяной трон.

Ага. Министр всё-таки.

Я лайкаю месседж и возвращаюсь к научным исследованиям активности Лаки. Немного грызёт совесть, но через минуту пропадает. Жизнь Уты стала красочней сразу на несколько кадров. А я люблю делать людей счастливыми. 

- Оса, спрячь правдоруб, - говорил декан после каждого семинара, где меня же вызывал отвечать. На следующей лекции я отдавала право выступления другому, но и тут умудрялась отхватить. После занятий. Меня вызывали в кабинет и читали дополнительную лекцию – об умении держать себя и аргументировать своё мнение.

- Так я же отстаивала! И что вышло?

Декан вздыхал настолько тяжело, что я чувствовала себя последней идиоткой во всём потоке. Я совершенно не понимала, чего он от меня хочет. Я не понимала смысла тренингов по личностному росту, которые сделались местом всеобщего паломничества. Ни одной лекции по управлению гневом и прочих шоу для тех, кому хочется пиара и ощущения тусовки.

- Иди, Оса. И готовься к следующему семинару.

Как мой правдоруб умудрялся пробиваться сквозь корректный тон – одному Богу известно. Чем больше я прятала своё мнение под приглаженными формулировками, тем большей лицемеркой себя чувствовала. На очередном выступлении я просто разбомбила в пух и прах двух однокурсников. Парней, которые тщетно добивались моего внимания и всячески пытались поддеть.

- Заткните свои гейзеры! – рявкнула я, и группа грохнула хохотом. Мне аплодировали, пожимали руку, но в тот же день я была отстранена от занятий на неделю. За срыв семинара.

Спустя неделю, всех троих собрали в кабинете – для взаимных извинений.

- Оса, ты бросила тень на репутацию кафедры вулканологии, - мягко намекнул декан, слушая моё упрямое молчание.

- Окей, считайте, что я ничего не произносила. Когда советовала этим ублюдкам заткнуться, то не имела в виду нашу кафедру. Их так называемые гейзеры больше похожи на прорыв канализации. Такое объяснение всех устроит?

- Оса, ты же внучка пастора, - продолжал декан. Я засопела в обе ноздри.

- Любить врагов – великий подвиг. А сказать им правду в глаза – еще и подарок. Вам нравится? 

Я обернулась к парням, затем к декану.

- Извините за срыв семинара. Можно мне в следующий раз отвечать письменно? Чтобы ни у кого не возникло искушения вдумываться в мои слова?

Так я получила право на особенные ответы. А на защите диссертации декана встала и вышла прочь. Волна всеобщего негатива накрыла меня до тошноты. 

Я вышла из туалета под всеобщий радостный гул. Все поздравляли декана с защитой диссертации, пока я стояла в стороне и переводила дух. А потом пробормотала что-то вроде «поздравляю, желаю удачи». Дурацкие банальности, от которых захотелось тотчас же выбежать из холла.

- Спасибо, Оса.

Он крепко пожал мне руку и посмотрел в глаза.

- Ты неисправима.

Я редко видела декана смеющимся и никогда не смеялась при нём, но сейчас мы хохотали, как два студента-первокурсника. 

- Давай, бегом в аудиторию. Я рекомендовал тебя профессору Ямамото. И только попробуй натворить чудес!

Припев

 - Олаф говорит - все бабы дуры, - Оса засмеялась и сбила камнем верхушку ледяного сталагмита.

- Врёт, как всегда, - Ингвар одним ударом ноги добил сталагмит и, нагнувшись, поднял самый крупный осколок. Долго смотрел на него, будто в призму. Наконец, бросил вниз. Раздалось еле слышное шипение.

Ингвар удовлетворенно кивнул и обернулся к Осе.

- Когда баба дура, это хуже, чем глупый мужик.

- А я всегда думала наоборот....

- Меньше слушай Олафа.

Он развернулся и широкими мягкими шагами заскользил по льду Стрёмме. 

Куплет шестой. 

Пауэрс, Лейф и Кока-Кола

Мой американский коллега Джон Пауэрс обожает вулкан Лаки. Можно сказать, он полюбил его с первых звуков. Как все учёные, Джон слегка оторван от реальности. В его сознании кровожадность Лаки занимает место между полкой книг по геофизике и мячиками для пинг-понга. 

Впрочем, я не слишком виню Джона за легкомыслие. Вулкан – это всего лишь вулкан, а не человек, держащий руку на ядерной кнопке. Извержением он показывает, что у Земли тоже заканчивается терпение.

Джон – очень счастливый человек. Он всегда хохочет в трубку, рассказывая об очередном открытии. Ах, да - предпочитает чатам голосовую связь. Звонит по Скайпу, держа трубку возле уха. Точно так же, как и я. Мы с Джоном избавили друг друга от необходимости пялиться в камеру, чтобы создать у собеседника ощущение взгляда в глаза. 

Именно характер Джона и его любовь к Лаки заставили меня вспомнить о Лейфе Счастливом.

- А кто это? – удивляется Джон, чавкая в трубку.

- Тот, кто посетил Америку за пять столетий до Христофора Колумба.

Джон перестает жевать  гамбургер. На минуту в трубке повисает пугающая тишина.

- Хочешь сказать, он открыл Америку за пять столетий до Колумба?

- Нет. Я хочу сказать, что он посетил Америку за пять столетий до Колумба.

- Ясно! – хохочет Джон. – Как, ты говоришь, его зовут?

- Лейф Эрикссон Счастливый.

- О, у меня телефон Сони Эрикссон. Запомню!

Мы хохочем и пьем Кока-Колу за спящего Лаки. Джона уносит куда-то в греческую мифологию, и мне приходится перерыть библиотеку, чтобы найти справочник.

- Чёрный! Медицинский! Справочник! – орёт Джон голосом Аберкромби, мешая сосредоточиться. У него есть время ломать комедию, пока я изучаю древнеримский пантеон. 

- Ты не заблудилась? – Джон сменил вопли на сочувственное сопение. Он ненавидит мифологию и всегда перекладывает задачи по изучению легенд на меня. 

- Нет. Я нашла. Вулкан жил в Этне. Там была его кузница и золотые женщины.

- Вот дурень! Он что, им поклонялся?

- Нет, они работали на него. 

Джон снова перестает жевать гамбургер.

- Неплохой бизнес, - изрекает вердиктом. – Итак, он жил в Этне, и поэтому все вулканы называются вулканами…

- Вероятно. Меня интересует другое. Почему Этна решила разозлиться в 1886 году?

Джон тараторит пальцами по клавиатуре и снова хохочет.

- Потому что в этом году изобрели Кока-Колу! Этна – женщина, Оса. Как все женщины, она злится без видимых причин. Потому что ей так хочется. Женский этноцентризм. 

- Вряд ли. Причина была. И нужно её найти.

- За что я тебя люблю, Оса, - торжественно возглашает Джон, - так это за то, что ты никогда не злишься без видимых причин.

Он ошибается, но я предпочитаю промолчать. Имидж учёного важней кокетства, которое я ненавижу не меньше, чем Джон – мифологию. 

Об отношениях мужчин и женщин я бы могла рассказать многое. Всё, что удалось понять за тридцать семь лет моей жизни. Это игра по заранее оговоренным условиям. Каждый получает удовольствие от несоблюдения условий другой стороны. И очень обижается, когда другая сторона поступает так же. 

Играть в эту игру я не умею. Условия мужчин мне кажутся непонятными. Вернее, я понимаю их на уровне разума, но не могу соотнести со здравым смыслом. А бессмысленных условий я не выполняю никогда. 

Мои мужчины всегда воспринимали это, как особую изощрённую игру. И всегда проигрывали. Сами себе, потому что я не играла.

К примеру, ревность. Считается, что в любовных отношениях она должна быть обязательно. Как признак любви. Я до сих пор не смогла квалифицировать это чувство, как понятное для себя. 

Обиду от повышенного внимания моего мужчины к другой женщине я чувствовала. Боль от подозрений в неверности – тоже. Но пребывать в таком состоянии регулярно - против здравого смысла. Поэтому без сожаления расставалась с мужчинами, которые причиняли мне регулярный дискомфорт. В том числе, и собственной ревностью. 

Не умею утешать ревнивых мужчин и оправдываться перед ними. Просто не знаю, как это делать, и не хочу знать. Ревнивец получает удовольствие от своих чувств. А я не люблю заставлять людей жить так, как им не нравится. 

- Но я же люблю тебя! Как ты можешь наплевать на мои чувства и уйти?

- Я ухожу именно потому, что мне на твои чувства не плевать.

Видимо, парадокс моих слов действует, как магнит. Через время они опять пробуют возобновить со мной отношения. Наверное, хотят что-то разгадать. И здесь я их, как учёный, понимаю. Поэтому продолжаю изучать биографию Вулкана и обмениваться шутками с Джоном Пауэрсом. Пока вторая банка Кока-Колы в пакете не начинает бить фонтанчиком. 

Откупориваю, чтобы сбить давление, и долго изучаю под лупой. Пытаюсь понять, что вызвало неожиданную разгерметизацию….

И плачу. Зачем-то, я не знаю, зачем. 

Мне хочется, чтобы Ингвар пришёл сейчас, и сюда, и что надо бы узнать, где он - после недавних изысканий на пляже он так и не появился. В его присутствии мне постоянно неловко, как будто он доискивается чувств, а на самом-то деле бежит от всего, что не нужно ему. И я больше не могу себе позволить быть маленькой и наивной с ним, - это момент, который я больше не могу переступить так просто.

А он может, но почему-то не делает ничего.

Да он просто меня ненавидит. Я сделала его дураком, со всеми этими песочками, а теперь понятно, и не то чтобы поздно - стыдно. Я не знаю, что делать дальше. 

На банке "Кока-Колы" - ничего необычайного. Выпиваю половину и чихаю, зажмурившись. Ну и ладно.

Бла-бла-бла, мне просто нет ни до чего дела, кроме этого.

Припев

Ута как будто ждала, что Ингвар ускользнет. Выехала из дальнего хода по спирали, - как будто соткалась в воздухе из тысячи снежинок. 

- Упс, и я уже здесь!

- Здесь нет Упса, - безмятежно отозвалась Оса, выкладывая из льдинок фигурки птиц.

Ута застыла на мгновение, затем пригляделась к её работе.

- Красиво. А вышивать умеешь?

- Нет.

- А я умею.

Она сделала несколько кругов по пещере, ловко проскакивая между сталагмитами. Подкатила к Осе и задрала пятку вышитых унт с деревянными полозьями.

- Эскимосские. От Лейфа.

- Там, в углу, - кивнула Оса на синюю тьму пещеры. Ута радостно покатила вперед, повизгивая в предвкушении. Раздался сухой звук и треск разбитого льда.

- Валгалла! – заорала Ута. – Какого тролля здесь это?

Она держала в руках небольшой оранжевый лоскут. Ута подошла, пригляделась.

- А, это шкурка яблока. Из Поднебесной. Олаф ел.

- Свинья! – Ута пнула спящего берсерка в зад ногой и укатила по серпантину.

Куплет седьмой. 

Кофе без Ингвара

Утром  долго не могу заставить себя встать с постели. Нужно переработать вчерашние изыскания. Полудрема - самый продуктивный период синтеза. Не терплю, когда мешают его пережить, поэтому мысленно посылаю проклятия сигналу мессенджера.

Отвечать на сообщения – вторая привычка, от которой не могу избавиться. Точно так же, как от привычки забывать про выключенный звук телефонного звонка.

Иван Алмазов. Ничего удивительного.

Привет, Оса.

Привет, Иван.

Вы не обиделись за Сталина?

Нет. Это вы должны обижаться.

Ахахах! Не обиделся. Я изучил творчество Бьорк. Вот до чего вы меня довели!

Я довела его до изучения английского, это радует. Зато творчество Бьорк не вызывает у меня особых эмоций. Хотя должно вызывать, правда?

И что вы поняли, Иван?

Ничего  

Я тоже. А какую музыку вы любите?

Вам не понять. 

Вы решили, еще не узнав, пойму ли я.

Ок, Оса. Вот, смотрите.

Он отправляет мне ссылку на Ютуб. Я начинаю смеяться с первых кадров, хотя мужчина с экрана поет о чём-то грустном. 

Иван, это новый русский?

Нет, старая песня. Он умер. А верней, его убили. 

Понимаю. О чем песня?

О северном ветре. О тюрьме. И о любви.

Это популярный русский певец?

Да, очень популярный. 

Я замолкаю в чате - моя мысль останавливается. Пишу Джону. Он сразу перезванивает.

- Ты нашла причину извержения Этны?

- Нет. Я хотела спросить – есть ли в Америке знаменитый певец, который поет о тюрьме.

- О тюрьме?! Оса, что ты имеешь в виду?

Иван, о какой тюрьме поет этот человек?

Есть такая знаменитая тюрьма в России. В городе Владимир.

- Джон, к примеру, Гуантанамо. Или Аль-Катрас.

- Петь о Гуантанамо или Аль-Катрасе?! Оса, где твой чёрный медицинский справочник?

Он фыркает в трубку и тотчас же отключается. Этна интересует его в разы больше, чем мои тюремные лингвистические эксперименты.

Иван, я не смогла найти американского исполнителя песен о Гуантанамо или Аль-Катрасе. Когда найдете – напишите мне. Очень жду.

Я выхожу из диалога и отправляю сообщение кофе-боту Ингвара. 

***

Кофе я так и не дождалась. Это всерьёз выбило из колеи. Потому что Ингвар точен, как часы на моей руке. 

Под окном разливается визгливая радость Олафа. Хлопнула дверца машины. Ута.

- Привет! А что с Ингваром?

- Не знаю, - пожимает плечами Ута. – Я его не видела. 

- А магазин?

- Понятия не имею.

Странно. Ута всегда обо всем имеет понятие. 

- Ты можешь отвезти меня к нему?

- Конечно. Садись. 

Её краткость начинает серьёзно пугать. Я захлопываю ноутбук и входную дверь, сажусь в её "Фольксваген" - с непреодолимым чувством тошноты, как будто меня уже укачало. 

- Да что с тобой?! – Ута хлопает мне в лицо накладными ресницами. – Ты вся зеленая!

- Ничего, - сую в рот мятную жвачку и киваю. В знак того, что пора трогаться с места. 

Почти всю дорогу до магазина Ута молчит. И лишь на повороте изрекает:

- Оса, я бы не советовала тебе с головой лезть в чужие дела.

Она бы не советовала? Едва сдерживаюсь от желания треснуть по её выбеленной макушке. Ута с чудовищным спокойствием паркуется и многозначительно смотрит. Открываю дверь и, забыв ее захлопнуть, бегу к магазину.

На дверях висит амбарный замок. Да-да, самый что ни на есть антикварный амбарный замок. Тупо гляжу на него минут пять, пытаясь уложить в голове наличие замка и отсутствие цифрового домофона с пультом управления. На его месте – грубая жестяная латка, прибитая ржавыми гвоздями. 

Стоит ли стучать в окно, когда дверь закрыта? Я бы еще минуту размышляла над правилами приличия, если б оно не распахнулось.

- Ты кто? – гаркнула борода. Кроме неё и рта с перегаром, ничего не было видно.

- Меня зовут Оса Мирдальсйёкюдльдоттир. Я ищу Ингвара.

- Он ушел, - осклабилась борода. – Я могу чем-то помочь? Например, кофе? Или пирожок с вишней?

- Благодарю, - разворачиваюсь и быстро иду к машине Уты. На полдороге останавливаюсь.

- Когда Ингвар вернётся?

Борода хихикает и захлопывает окно. Ута смотрит на меня из окна машины, как учитель на двоечника. Я начинаю закипать не хуже Катлы.

- Это ты? Твоя работа?!

- С ума сошла, - бесстрастным тоном психоаналитика изрекает Ута. – Садись, угощу тебя.

***

Она везет меня к своему магазинчику. Деловито варит кофе, пока я изучаю особенности шнуровки на своих кедах. Неплохо бы изобрести кольца пошире, - чтобы можно было повторно продеть длинные концы шнурков и не мучиться с торчащими завязками.

- Ута, кто этот человек? Отвечай, у тебя точно есть ответ. Я знаю.

- Нет ответа, - она ставит передо мной дымящуюся чашку латте. Отхлебываю. Вкусно. И немного стыдно.

- Оса, ты правда, думаешь, что это я?

- Извини. Я не должна была так думать. Просто у тебя были причины.

- Какие?! – Ута смеется, тряся выбеленными кудряшками. – Без Ингвара даже скучно. А Борода страшный, правда?

- Нет. Пожалуй, он даже научится варить кофе. 

- Оса, ты смешная! Он уже умеет. Амбарный замок видела?

Я молчу, снимая пенку с латте. Ложка за ложкой. Пока не остается гладкое, непроглядное озерцо желтовато-белой жидкости.

- Ута, хороший латте. Спасибо. Закажу завтра. В Мессенджере. 

Выхожу из «Паровоза» и начинаю пробежку. Ту, которую всегда делала после кофе Ингвара. Ничего не должно измениться. Кроме напитка, который заказывала с утра.

Не знаю, должна ли я обижаться на уход Ингвара. Пожалуй, нет. И даже на то, что он не предупредил клиентов о переходе бизнеса в другие руки. Возможно, нет никакой передачи. Возможно, завтра будет всё, как обычно. И я придумала несуществующую проблему под влиянием беседы с Иваном Алмазовым.

Задавать Ингвару вопросы тоже нет смысла. Я захожу в Мессенджер и блокирую его чат. Потому что не хочу видеть улыбку бороды за привычными фразами кофе-бота. 

Ком в горле напоминает о непрошеных слезах. Плохо, потому что я обещала себе никогда не плакать из-за мужчин. И успешно сдерживаю это обещание. 

Начинаю глубоко дышать в такт бегу и думать о причинах извержения Этны. Это намного продуктивней…. 

Инсайт постигает меня у самой калитки дома. Под истеричный лай Олафа и звон цепей о металл забора. 

Припев

- Если бы я знал…, - Олаф стонет, ворочаясь на камнях так, что они перекатываются под ним с гулким стуком. – Если бы я только знал!

Оса стоит над ним, молчаливая и суровая, с древком топора на плече. Лезвие грозно поблескивает в отсветах пламени костра. Капли со сталагмитов, шипя, падают в огонь.

- Послушай, Оса, послушай, - торопливо бормочет Олаф, шевеля посиневшими пальцами. – Я, правда, не знаю, почему он так поступил. Почему бросил нас здесь, тебя и меня. Думаешь, мне охота подыхать в этих цепях? Один удар топора – и я выведу тебя отсюда.

- Ага, точно. Один удар топора.

- Оса! 

Олаф морщится, шмыгая разбитым носом. Мокрая борода трясётся, как у чахоточного старика. 

– Да пойми же ты, глупая девчонка! Место здесь гиблое. Один не ведает, какого духа подцепил Ингвар. И каким заклятьем его вызывать обратно в мир живых. Ты тоже погибнешь здесь в одиночку. Только я знаю, куда идти.

- Дурак ты недобитый. Если б  ты знал, куда идти, мы бы не возились здесь с тобой столько времени. Ты был бы давно  на своём драккаре, - с добычей, сытый и пьяный.

Олаф хихикает с присвистом. Оса всматривается в его грязное, изможденное лицо, ища признаки надвигающегося безумия.

- Что ты зыркаешь? Ну, убей меня, убей. А потом придет он. Верней, я в нем. Я всё равно приду к тебе, Оса. Ингвар слишком слаб и самонадеян, чтобы противостоять моему духу. Он не берсерк. Он – скальд, бродячий бездельник, заморочивший тебе голову сагами. Такие долго не живут. 

Оса пробует пальцем острие топора, слизывает кровь с тонкой царапины. Олаф вглядывается в ее лицо, щуря глаза в опухших веках.

- Ладно, я скажу тебе. Скоро извержение. Такое сильное, что мы несколько дней не сможем выйти из пещеры. Просто будет нечем дышать от пепла. Ингвар это знает. Он ушел отсюда тайным ходом, чтобы проскочить стихию. Я дал ему ключ.

Оса медленно приседает на корточки, всё ещё держа топор на плече. Волосы падают на руку Олафа. Он сжимает их движением голодного волка и скалится.

- Угадай, в обмен на кого?

Олаф тянет Осу за волосы всё сильнее. Смрад гнилых зубов обжигает её ноздри. Она сморщивается, чихает и одним ударом топора отсекает его руку. 

Дикий вопль обрушивает сталагмиты один за другим. Гулкий грохот камнепада заполняет пещеру. Олаф катается по осколкам льда, размазывая кровь из культи, болтаясь на одной руке, прикованной к базальтовой колонне. Оса в ужасе пятится, не выпуская топор из рук.

Гул все нарастает, с каждым новым завыванием Олафа. Ледяные обломки, камни, клубы пыли заполняют полутемное чрево пещеры. Огонь гаснет в момент, когда Оса в полубезумном прыжке вылетает наружу – туда, где уже содрогаются клубы чёрного дыма над Эйяфьятлайокюдль.

Куплет восьмой. 

Этна без Катлы

Я вбегаю в дом, захлопываю за собой дверь и проворачиваю ключ в замке. Несусь к ноутбуку, едва не сшибая греческую амфору на каминной полке. Поднимаю экран и тараторю по клавишам. Этна, Этна, Этна….

У нее нет никакой логики, кроме ненависти к диктатуре. Избрание первого римского диктатора, убийство Цезаря, начало единоличного правления Клеопатры. Восьмое марта объявлено международным женским днём. И Кока-Кола. Ну что за чушь?

Отхлебываю из банки выдохшийся коричневый сироп. Ну конечно. Кока-Кола. Всемирная диктатура бренда. Джон Пауэрс будет обескуражен и горд одновременно.

Судорожно ищу его контакт в Скайпе и нажимаю кнопку вызова. Включается сразу же. Как будто ждал моего звонка без сна и отдыха.

- Ну что там? – орёт в ухо, сопя от нетерпения. Сбивчиво выкладываю версию, глотая ком от непонятных слёз. Джон  перемежает мои пояснения глубокомысленными «угу» и «вау».

- А что еще? – спрашивает после короткой паузы. И тут меня прорывает. Я рыдаю в трубку, как трёхлетка. Только Джон умеет задать самый нужный вопрос. В самое нужное время.

Пытаюсь овладеть голосом и не икать. Он терпеливо ждёт, пока выревусь. Ему не внове.

- Эй, Катла, - осторожно вставляет в паузе между рыданиями, - меня уже накрывает радиоактивный пепел.

Теперь я икаю от смеха. Шмыгаю носом, затягивая слёзы обратно, и вытираю мокрые глаза рукавом свитшота.

- Он забавный, правда? Я собрал все записи его выпусков. А что такое «кисель»? Так и не понял.

Торопливо ищу в Мессенджере контакт Ивана Алмазова. Случайно нажимаю какое-то дурацкое эмодзи. В чате выскакивает рожица с боливийским флагом.

Оса, вы не в Исландии?

Нет. То есть да. Иван, что такое «кисель»?

Русский тягучий компот.

А что такое компот?

Жидкость из варёных фруктов. С сахаром.

Вроде сока?

Да, только разведенного водой.

А почему кисель тягучий?

В него добавляют крахмал. 

Вы имеете в виду картофельный крахмал?

Да. Оса, вы не поймете. Ваша европейская цивилизация …

Отключаю чат, останавливая кисельную лаву. Смеясь до коликов, объясняю Джону химический состав тягучего русского компота. Он сосредоточенно слушает и одновременно клацает по клавиатуре.

- Хм, надо попробовать это русское смузи. Окей, Оса, так о чём ты ревела? Неужели об Этне?

Глубоко вздыхаю и рассказываю историю пропажи Ингвара. Джон хмыкает с полным недоумением.

- Так расстроилась из-за мальчишки, тайно продавшего свой бизнес?

- Джон, я не могу объяснить. Это похоже на предательство. Это…

- Оса, Оса! Стоп. Ты сейчас путаешь свои эмоции с объективной реальностью.

- Да знаю я. Здесь что-то не то. Так не должно быть. Только не у нас.

- Э-э, Оса… Кажется, я понял. Ты живёшь на краю Европы, где завоеванные ценности вмёрзли в землю. Как ледники. А на материке происходят удивительные вещи, ты в курсе?

- Да. Ценности теряют смысл перед тупой, грубой силой. Она признает лишь такую же силу. Я не хочу этого у нас. 

- Оса, вы покорили вулканы и гейзеры, но не в силах покорить лаву ярости обделенных. Скоро она докатится и до вас. Это первые ласточки. Поверь, нейтралитет и миролюбие вас не спасут. 

- Джон, не заставляй отключать чат. Мне трудно терпеть шум крылышек Буша после потоков русского тягучего компота. И не заставляй напоминать, кто вырастил Франкенштейна.

- Ладно-ладно, - бормочет Джон. – Рейкъявик-вик-вик. Песня что надо. Эта девчонка и вправду вылитая Шинейд. Окей, я тут нарыл еще кое-что. Тысяча девятьсот семьдесят первый. Настоящий самолётный дождь, ты не находишь?

- Еще не смотрела. Гляну. Спасибо тебе, Джон.

- Держи хвост пистолетом. Кстати, ты не хотела бы принять у себя Ким Чо Ы-н-на? Ради такой вечеринки я сорвусь с конференции по геофизике.

- Идиот, - бормочу я и выхожу из чата.

Припев

Оса бежит по каменистому склону, закрываясь рукавом от пелены серого, удушливого дыма. Внизу, в ущелье, разбегаются потоки лавы. Они неумолимо несутся к селениям, с голодной яростью пожирая камень, лёд, траву и одинокие деревца. Крики людей сошлись с воем ветра, гудением вулкана и грохотом глыб, пытавшихся удержать стихию. 

Где-то там, позади, волчий вой Олафа слился с рёвом израненной земли. Оса не думает о нём, - вернее, старается не думать. Чтобы не вернуться назад и не закончить начатое. Олаф сросся со спящим злом этих мест и разбудил его своим воплем. Жадным, неукротимым желанием обладать тем, что ему не принадлежит.

Оса старается не думать об Ингваре. Он опередил извержение и наслаждается разгадкой тайны. Оставил, забыл – значит, и ей нужно сделать то же самое. Без сожаления. 

Он выбрал прямой, быстрый и простой путь. Ужасающе простой. Отдать её Олафу, как награду за ключ. 

Оса бежит в ближайшее укрытие. Снова в пещеру – лабиринт из переходов, тупиков и ловушек, где бродят духи погибших викингов. Нет другого способа выжить. Только  метаться между пещерой и стихией, в поисках безопасных промежутков.

Оказавшись под сводами, Оса съезжает по ледяной горке вниз,  - к озерцу, расплавленному огненным потоком. Он уже застывал, превращаясь в серую вздыбленную ленту.

Оса нагибается к воде, умывается и пьет из ладоней. Кто-то трогает за плечо, и она чуть не падает в озеро.

- Ута?! 

- Ужасно, ты не находишь? 

Оса глядит в её улыбающееся лицо, серое от сажи. 

- Да, пожалуй. Ты одна?

- Ну как тебе сказать…. Он всё ещё здесь, но я бы не хотела встречи. Такие, как Олаф, не погибают, даже если им отрубят обе ноги. Вам с Ингваром придется нелегко.

- Ингвара больше нет, - отрезает Оса, глядя в темную, трепещущую воду. 

- И не жди, - усмехается Ута. – Думала, он вечно будет разбирать с тобой ирландские каракули?

- Я и не жду, - Оса бросает в воду кусок льда и смотрит, как он с шипением становится её частью. – Думаю, что делать дальше. Возвращаться на большую землю или закончить начатое.

- Лучше возвращайся. Ингвар уже все сделал без тебя. 

- Меня больше не интересует Ингвар. Я обещала найти способ заговорить душу вулкана. Предсказание о рае на земле должно сбыться.

- Тут будет рай? – рассмеялась Ута. – Лучше плыви в южные земли. Здесь ты не вырастишь и травинки. 

Оса встала и, отряхнувшись, зашагала к дальнему проходу. В тишину, - без воя Олафа и удушающе-заботливых наставлений Уты. 

Куплет девятый. 

Дуче и Кракатау

После обеда звоню Саре. Внеплановый сон пошёл на пользу. Злость, обида, растерянность перед неразрешимой загадкой стали твёрдым обломком вулканической бомбы. Сара – единственный человек, способный придать ему изящные формы.

Она умеет выговаривать мою фамилию. А я без труда выговариваю «Басарья Пасокпукди», поэтому мне разрешено величать её Сарой Ди. 

Мы часто шутим, что наши имена войдут в какой-нибудь фантастический блокбастер. Вроде «Звёздных войн» или «Аватара», где Оса Вик и Сара Ди будут завоевывать галактику. В плазменных костюмах, с лицами цвета китайского пластилина.

Сара – наполовину тайка, наполовину индонезийка. Живёт в пяти милях от вулкана Кракатау и преподает историю в местной школе. Мы познакомились на конференции в Бангкоке. Там она выступала с докладом о возрождении своего неукротимого соседа. Когда-то Кракатау смог сам себя разрушить и воссоздать из лавы, застывающей в воде. 

Сара обожает поговорить. Её болтовня не претит, в отличие от изнурительной трескотни Уты. Сара поёт особую песню о жизни, в которой есть место женскому легкомыслию и сосредоточенной работе над диссертацией. Она еще верит в научные степени. А что ей остается делать в стране надвигающейся паранджи? 

Брата Сары арестовали за соучастие в теракте.  Он никогда не был истово верующим. Сара до сих пор не может понять, что подтолкнуло его  к организации массового убийства во имя Аллаха.

Со времени ареста брата она большую часть времени уделяет изучению мировых диктатур и радикальных движений. Близость Кракатау помогает Саре глубже понять семейную трагедию.

- Так ты говоришь, Этна ненавидит диктаторов? – Сара говорит на забавном английском, быстром-быстром и очень мелодичном. – Кракатау ей бы точно не понравился. И природа мудро распорядилась. Поселила их как можно дальше друг от друга. Кстати, мне написал Коул. Представляешь?

Коул – австралийский поклонник Сары. А вернее, тасманийский. Он заболел ею на бангкокской конференции. Фантазия пожилого профессора о скромной, тихой тайке воплотилась в Басарье Пасокпукди.  Девушке в цветастом платке, с косами в лентах. С огромными черепаховыми очками на маленьком кукольном носике.

Прогрессивные взгляды Коула и членство в СДП не мешают его  пошлейшим диктаторским замашкам. В присутствии Сары он выпускал годами накопленный пар и предъявлял всё более нелепые требования. Его сексуальная жадность чередовалась с бытовой тиранией. В ней не осталось места ничему Сариному, - кроме яванской кухни, тайского массажа и шустрой, бесшумной хозяйственности.

В один прекрасный день Сара так же тихо ушла от Коула. В магазин, навсегда. Прихватив тайком собранные деньги, ноутбук и резиновые тапочки его бывшей подруги. 

- Требует назад свой ноутбук? – я засмеялась. Представила, как респектабельного Коула разрывает между желанием упечь Сару в тюрьму и получить от неё порцию неземного наслаждения.

- Нет. Он просит прощения и говорит, что наглотается таблеток. Если я не вернусь.

- Коул не говорит ничего необычного, Ди. Его слова повторяют мужчины со всех уголков мира. Просто слова. 

- Да знаю я! – хихикает Сара. – Он как Дуче. Много шума из ничего. 

Драмы на личном фронте не оставили ни одного серьёзного следа в её душе. Она легка и безмятежна, как цветок магнолии. Единственная настоящая любовь Сары – Муссолини. Копаясь в исторических архивах, она признала его лучшим диктатором за всю мировую историю. 

- Сара, да пойми же ты – у фашизма не может быть человеческого лица!

- А ты видела фильм «Выбор капитана Корелли»? Ну какие же из итальянцев диктаторы и фашисты?

- Этна тебе расскажет. Она много веков живёт на Сицилии.

Иногда хочется собрать всех голливудских режиссёров и устроить им ледяной душ из пожарного брандспойта. Когда у меня возникает это желание, я распечатываю портрет Марлона Брандо. В роли Крёстного Отца. И разрисовываю его фломастерами до неузнаваемости. 

Наверное, Сара живёт в пяти милях от Кракатау для того, чтобы дождаться своего Сорелли. Он совершит бархатный захват индонезийских островов, укротит все вулканы и станет её личным Дуче.

- Джон передавал тебе привет. Не хочешь ли сменить дона Бебенито на генерала Гранта?

Пауэрс давно и безнадёжно влюблён в Сару. С той самой бангкокской конференции, где социал-демократ Коул первым увёл её на кофе.

- О нет! – смеётся Сара. – Техасскому ботанику лучше поискать себе растения поближе. 

Моей подруге не улыбается быть осужденной за очередную милую выходку. По какому-нибудь смешному закону штата Техас.

- Знаешь, почему я всё время ношу платок? 

- Избегаешь столкновений с фанатами хиджаба?

- Нет, ни в коем случае. Платок можно надеть и снять. А то, что под ним – не увидеть, не снять и не надеть на чужую голову.

Я понимаю, отчего сыновья мировых демократий без ума от Басарьи Пасокпукди. По этой же причине меня регулярно допекают обитатели современных диктатур.  С «целовецеским лицом». 

От этого смешно, грустно и скучно. Три в одном. Словно Кока-Кола со льдом и лимоном. Порой от неё ужасно скучно, и хочется выписать у Ивана Алмазова бутылку русской водки. С доставкой на дом дропшиппингом из Китая.

Припев

Стихия и не думает утихомириваться…. Извержение застлало мир облаками непроглядного пепла, за которыми прилетел северный ветер. Он жадно рвал их и метал по небу, собирал в кучу и снова разбрасывал. Ночью на растерзанную, обожженную землю рухнули потоки дождя, смывая лавовую пыль в море. 

Оса нашла себе укрытие в пещере, - похожее на полость выеденного базальтового яйца. От промозглого холода немного спасает дыхание горячего источника. Из одежды на ней плащ Ингвара, шерстяное платье и сорочка с отсыревшим подолом. Нельзя идти наружу в таком виде, пока не раздобудешь огонь. А где раздобыть его, если кремень и трут остались у Олафа?

Время потеряло  ход. Застыло и висит над Осой, как пепельный покров. Шепчет «спи, спи». Оса повинуется. В такое время лучше спячка, чем верная смерть от лишних движений. Она укладывается в яйцо и, закрыв глаза, слушает завывание ветра…

Вот-вот должно наступить солнечное затмение. Оно уже близко, не дает нырнуть в безмятежный крепкий сон. Чего-то настойчиво требует. Оса вздрагивает в полудреме. Яркие картинки вспыхивают в затухающем сознании. Звери, птицы, руны, латинские письмена, китайские иероглифы. Незримое присутствие Олафа, обрадованного уходом светила за скользкий, коварный лик луны. 

- Я твое солнце, Оса, - шепчет в ухо. Тянет за руки во тьму, по лунной тропе. Оса бьется и мечется. Шепчет молитвы неизвестному богу, найденные в ирландских книгах. Удивительно ладные и стройные слова вырывают из удушающих пут сна. Она лежит, вглядываясь в базальтовый узор яйца, вслушиваясь в мерное бульканье горячего источника. Ветер утих…

Мягкая тишина окутывает, словно одеяло. Оса засыпает. Выходит откуда-то из мглы во мглу, на дорогу, освещенную факелами. Вокруг туман и тишина. Где-то там её ждёт Ингвар, нужно спешить. Она делает еще шаг и вдруг падает на землю от толчка в спину. Факела гаснут. Последнее, что успевает увидеть Оса – букет цветов, упавший на её плечо. Неживые, будто сшитые из шелка. Она в ужасе отбрасывает букет во тьму.

- Ингвар! Ингвар!

Тьма сгущается, нависает. Хохочет, пытаясь затащить в себя, перемолоть, как его – без остатка, без следа. Оса снова молится, снова выскальзывает наружу. В яйцо, где дыхание источника слилось с её дыханием. 

Еле слышный шум дождя. Ей некого больше звать. Она осталась один на один с верховным призраком пещеры. Найти дорогу наверх или погибнуть…. 

Куплет десятый. 

Конструктор Анна

В детстве я обожала собирать что-то из чего-то. Весь мир казался огромной коробкой конструкторов – разных по форме и назначению. Как мой фанерный ящик, любовно сбитый папой и обклеенный географическими картами. 

Ящик появился, когда папа в очередной раз не смог научить меня плавать. Я визжала, ревела и вырывалась так, что у Санторини едва не началось  извержение. Так сказала мама, сидя на берегу и раскуривая толстую гаванскую сигару.

- Оставь её в покое. Осу невозможно чему-то научить. Ты помнишь, как она чуть не сожгла кухню?

- Нет, - буркнул папа. Я поймала его косой взгляд в отшлифованное морем стёклышко.

- Ты никогда ничего не помнишь. Я учила её пользоваться спичками.

- Это ты зря, - бросил через плечо папа и пошёл в домик. Мы снимали его у греческой пары садовников. Они вечно что-то ладили на своих и соседских площадках. За домом валялись кучи обструганных досок и обломков фанеры. 

Папа не мог вынести такой безбожной растраты деревьев. Брал молоток, гвозди, пилку и уединялся в сосредоточенном молчании. Пока из обломков не выходило «что-то путное».

Через полчаса после нашей ссоры он вынес ящик и аккуратно поставил на гальку. 

- Вот, держи.

Я восторженно уставилась на фанерный шедевр. 

- Спасибо, папа, - выговорила почти без звука, одними губами. – А можно я заберу его с собой в Исландию?

- Можно, - вздохнул папа. – Тебе всё можно, Оса.

Я собственноручно волокла этот ящик до стойки в аэропорту. Ящик, набитый морскими сокровищами, обломками кукол, найденных на хозяйском чердаке. Газетными вырезками на греческом, турецкими фантиками, фотографиями Энвера Ходжи и Броз Тито. 

В тот день я впервые привела таможенника в состояние ступора. Ящик был без крышки.

-  Вы хотите всё это взять с собой, госпожа? 

- Да. Это моё. Оно мне нравится.

Я подняла взгляд на бейдж таможенника. Увидев фамилию Папандопулос, добавила.

- Вы мне тоже нравитесь.

Грек засмеялся так, как могут смеяться только греки – раскатисто и непосредственно.

- Греция – сокровищница мира, госпожа. Берите всё, что нравится. 

Он задумчиво покрутил в пальцах фотографию Тито. Достав ручку, написал по-английски: «Осе Мирдальсйокюдльдоттир - с любовью от Костаса Папандопулоса». 

Эту фотографию я долго хранила у себя. Пока не познакомилась с Сарой. Ходжу тоже пришлось подарить. Впрочем, я ни капельки не жалела. Сара выглядела такой же счастливой, как я, увидевшая папин фанерный ящик.

- Я им все время говорю: "Вы ж там кого-нибудь не убейте". А они такие: "Хорошо, хорошо, не убьем". Вот козлы, а?

Сидит и дрожит так мелко - то ли смеется, то ли поперхнулась яванской сигарой. Мне хочется отбежать от неё километра на три, а лучше зарыться в пол. У Сары синдром прерванного смеха, его ещё называют неаполитанским, но это в мультике. 

А ящик она себе сколотила самолично, вот прямо-таки корабельный, как в "Ледниковом периоде". Даже купила для этого дрель, но он оказался шуруповертом. 

В моем ящике сегодня лежат вырезки, диски, дискеты и флэшки. Куча инфохлама, в котором  я периодически выхватываю нужные факты. Когда не получается выхватить – звоню папе.

- Па, ты не помнишь, где хранится история ураганов «Анна»?

- Я никогда ничего не помню, Оса – ты разве забыла?

- Папа, - терпеливо выдыхаю, как мама – дым гаванской сигары. – Ты записывал её на дискету, а потом в ней что-то сломалось. 

- Я починил. Что дальше?

- Я заставила тебя переписать на нормальный носитель.

- Ты считаешь флэшки нормальными носителями? Они годятся разве что под брелки для ключей!

- Спасибо, па! – я чмокаю его в трубку. За секунду нахожу в ящике дурацкую розовую флэшку в виде сердечка. Подаренную однокурсником в обмен на помощь с контрольной.

***

Папа упорно работает на метеорологической станции в Кеблавике. Несмотря на свои семьдесят два. Мама так же упорно курит гаванские сигары и помогает папе предсказывать погоду по кольцам дыма. Несмотря на свои шестьдесят восемь. Жаль, что сегодня нет ни минуты для её забавных прогнозов. На кону – многоликая Анна.

Поборов капризы флэшки, читаю про тропический циклон Ханна в августе 2008 года. И про землетрясение в Сычуане, спустя несколько дней после Ханны. И про первый эксперимент на большом адронном коллайдере в сентябре. 

Хочется реветь и визжать, как в детстве на Санторини. Вместо земли, которую никто не слышит и пытается чему-то научить. Меня вот-вот затянет чёрная дыра, в которой уже скопились обида и отчаяние последних дней. 

Оса, привет!

О, Иван, привет. Как ты?

Хорошо. Тебе интересно узнать историю рода Алмазовых?

Да, конечно. Она длинная?

Ахахах, нет, короче саги. Мои предки живут на Камчатке со времен Анны Иоанновны.

Я замираю на секунду, не веря своим глазам. Ураган, о котором не знает даже папа?

Это российская царица. Вернее, немецкая. Неважно. Она жила в 18 веке.

Твои предки спрятались от царицы на Камчатке?

Лол, не совсем. Она их спрятала.

От кого?

Чат прерывается. Пишу Саре без надежды на успех. Она-то увлечена диктаторами-мужчинами.

Ди, ты слышала об Анне Иоанновне?

Конечно. У неё был со-диктатор Эрнст Бирон. 

Буквы светятся в чате торжественно, словно титры голливудского фильма. Со-продюсер Эрнст Бирон. Хочется включить саундтрек шествия межпланетных кораблей в освобожденной Галактике.

А что ты еще знаешь об этой парочке?

Нуу, например…. Они ссылали людей на Камчатку и внушали им чужие имена. Под пытками.

Сара, как ты можешь жить в этом замке чудовищ?

Ответ – россыпь смайликов. Интересно, что бы сделала Анна Иоанновна с Басарьей Пасокпукди? Какое имя внушила бы ей - из ревности к Эрнсту Нерону?

***

Через несколько дней после калифорнийской Святой Анны произошло землетрясение в Сальвадоре. Январь 2001. Год диалога между цивилизациями. 

Захлопываю ноутбук и начинаю крутиться на стуле. Возможно, Джон Пауэрс прав. И диалог возможен только между цивилизациями, говорящими на одном языке. Живущими в едином поле представлений о правильном.

Я снова ребенок, и отчаянно вырываюсь из крепких рук отца, пытающегося научить меня плавать. Его так учил отец, и его отца – его отец. Пока не родилась Оса, которая обрела свой мир в фанерном ящике. 

Я не заставляю других жить в моём ящике, но без сожаления убила бы того, кто просится там посидеть, а затем превращает мои сокровища в кучу дерьма. 

Дальше думать не хочу. Заказываю кофе с пирожком в «Паровозе» и бросаю Олафу через окно кости от жареной курицы. Неблагодарное чавканье лучше унылого бесхозного воя. 

Припев

- Оса, проснись. Нельзя спать, -  голос над ухом заставляет открыть глаза. Веки так слиплись, что нет сил его хорошенько разглядеть. В пещере жарко. Где-то рядом горит огонь.

- Кто ты?

- Арон. Вставай. Тебе нужно всё вспомнить и вернуться назад.

- Зачем? – хнычет Оса. – Уйди! Оставь меня! Я тебя не знаю!

- Зато я тебя знаю. Оса, ты забыла книгу. Там, у Олафа. Книгу Лиц.

Оса, щурясь и потирая глаза, всматривается в его тёмное, обветренное лицо с толстыми потрескавшимися губами. Чёрные глаза осматривают её, как диковинную находку.

- Что я должна вспомнить? 

- Дорогу обратно. И то, что ты нашла. Олаф забрал его. И скрылся во льдах. Ни одна собака не может его унюхать.

Оса поднимается, выползает из яйца к огню. Арон протягивает кувшин. Она жадно пьет и сморщивается от боли в голове. 

- Олаф ушел за призраками, - Арон подбрасывает в огонь сухие ветки, ворошит и раздувает угли. – Он хочет управлять вулканами, чтобы стать королем этой земли. Царство мёртвых, которые никогда не умирают. В Книге Лиц он нашёл ключ.

- Тот, который отдал Ингвару?

- Забудь. Если ты станешь жалеть об Ингваре, - мы никогда не сможем победить Олафа. Потому что Ингвар теперь у него. На его стороне. Это путь в никуда, один раз – и с концами. Повторяю, забудь. И вспомни то, что должна вспомнить. Каждую подробность, каждую пустячную мелочь. Весь путь, который ты прошла сюда – до Ингвара, с ним и без него. 

- Почему – с концами? Я же смогла уйти!

- Ты – это ты, Оса. И можешь отвечать лишь за себя. Твой выбор остаётся только твоим. И если кто-то делает иной выбор – иди одна. Отряси пепел с ног и поступай по своему разумению. Я ухожу. Дальше ты согреешься, загасишь огонь и вернешься в пещеру. Всё, о чем вспомнишь – записывай на стенах. Выкладывай на земле, рисуй на песке, на воде. Ничего не исчезнет. Слышишь?

- Да, - Оса кивает, перебирая подол, чтобы он скорее высох. Не знает, что сильнее: боль от потери Ингвара, его предательства или коварства Олафа. Теперь у неё два врага. И в друзьях – только ветер, камни, мутная горячая вода и ледяные сталагмиты….

Куплет одиннадцатый. 

IКEA в Кубе и грёбаный суп

Жизнь без IКEA не стоит ничего. Нет большего счастья, чем бороться за новый шкаф, стол или офисное кресло. Собрать их – не постель из китайских роз. Собрать их – это битва между будущим и прошлым. 

Я начала собирать свой первый стул IКEA с затратами в восемьдесят две минуты. Если бы пришлось повторить это, мне бы хватило пятнадцати или даже десяти. Десять минут и абсолютная вера. Неважно, сколько у меня опыта. Важно верить и важно иметь четкий план. Победа – это упорство.

Если бы я не слушала выступление Фиделя Кастро, то не сорвала бы резьбу с винта. Под напором викинговских рук он ушел в глубокое подполье, как прихвостень Батисты. Я обнаружила ошибку в порядке сборки, но не смогла выкрутить винт обратно.

Я посылала винту отборные испанские проклятия. Рычала и размазывала по лицу слёзы бессильной злобы. Я, которая полдетства провела за сборкой конструкторов. Чинила телефонные провода, водосточные трубы и помогала папе укладывать пол в дачном домике. 

Папа воспитал из меня Робинзона, который обязан выжить даже за Полярным кругом. Викинг с самого рождения не имеет права быть слабым. Наверное, поэтому я не испытываю никакого сочувствия к мужским жалобам и отговоркам. Ничего, кроме отвращения и желания швырнуть никчемный балласт в пропасть.

Только затраты времени, несоизмеримые со здравым смыслом, вынудили привезти стул в магазин. Через полчаса мне вынесли другой. Полностью собранный. Продавец выглядел так, будто сам был дизайнером злосчастного стула.

- Действительно, в инструкции ошибка. Мы сняли с продажи всю партию. И отправили ваш винт на экспертизу в Нидерланды. До её окончания мы не можем гарантировать качество этой модели.

- Хотите сказать, что не отдадите мне стул? – я похолодела. Представив, сколько еще времени потрачу на выбор и сборку другой модели.

- Мы обязаны вернуть всю партию на завод-производитель в Китае.

Я потратила еще полчаса, доказывая, что у меня нет никаких претензий к собранному стулу. Что мне нужна именно эта модель, и никакая другая. Что готова взять его в качестве тестового образца. Пока Нидерланды с Китаем будут выяснять, кто из них верблюд. 

Узнав о том, что я – ученый-вулканолог, продавец позвонил в Амерсфорт и запросил договор на краш-тест в лабораторных условиях. Мне вернули деньги за стул и дали предоплату за первую неделю испытаний. С обязательством разобрать и собрать стул по уточненной инструкции. Пользоваться им ежедневно, в пределах заявленного функционала.

- Я могу станцевать на нём джигу? 

Продавец минуту молча смотрел на меня без всякого выражения на лице.

- Нет, это не предусмотрено договором. Мы не измеряли нагрузку на изделие при танцах.

Я засмеялась и покатила стул впереди себя. Дома взобралась на него, как на трибуну и, держась за полку c энциклопедиями, набрала в Скайпе Джона Пауэрса.

- Ну? – буркнул он.

- Наша страна — рай в духовном смысле этого слова. И, как я многократно говорила, мы предпочитаем умереть в раю, чем выживать в аду. 

- Оса, с тобой всё ОК?

- Более чем, генерал Грант. Скажи, как ты относишься к Фиделю Кастро?

Джон прокашлялся и засопел.

- Оса, скажи мне, в каком виде спорта ты выступаешь, и я скажу, кто тебя колонизировал.

- Если бы выживание после покушения было бы олимпийским видом спорта, то я бы была в нем чемпионкой.

- Сопротивляться, сопротивляться и сопротивляться, Оса.

- Моё сердце из стали, Джон. Биткойн может погибнуть, но не его IКEA.

- А, ты опять купила очередной конструктор. Поздравляю. 

- No pasaran. Asta la vista, baby.

Напевая Guantanamera, слезаю со стула и пишу в чат Сары.

Ди, не присылай мне больше Фиделя.

Знаю, Вик  Он испортил мне сеанс тайского массажа с Коулом. Я чуть не затоптала его до смерти. А потом сварила суп Бун Бо Хуе.

Тайский?

Нет, вьетнамский. Из города Хуе. Вкусный. Но переперчила. 

Что сказал Коул?

Устроил сцену ревности, заперся в ванной и сбрил бороду. 

А ты что?

Ничего. Ела грёбаный суп и смотрела твой футбол с Марадоной. За 1986-й и 1990-й. До сих пор не могу понять, что общего между судьями Дочевым и Фредерикссоном.

Марадона. Теперь ты понимаешь, почему твой брат стал тем, кем стал?

Пожалуй, да. Он попал в «руки бога». Гораздо проще верить в бога видимого, правда?

Не знаю, Ди. Я потомственная лютеранка. Мой дедушка – пастор, отец – метеоролог, который внёс поправки в теорию Дарвина по доказательствам книги Бытия. Вместо сказок на ночь он читал мне Откровение Иоанна Богослова и объяснял связь природных катаклизмов с критической массой людского зла. 

Хотелось бы мне верить так же, как ты, Вик. Хочешь, пришлю тебе рецепт вьетнамского супа?

Спасибо, Ди. Я хороший ученый, но отвратительная кулинарка. Боюсь, что суп оправдает свое название. 

Русских ругательств я набралась во время визита в Петропавловск-Камчатский. И теперь постоянно вижу их на физических картах мира. Это сродни необъяснимой харизме Фиделя, которая вытесняет из мирового коллективного сознания все жертвы борьбы за свободу. 

Припев

- Ни одну из современных пировых проблем нельзя решить милой, нет глобальной кощи, технологической кощи, военной кощи, которая могла бы кварантировать полную лезопасность.

- Оса, что с тобой?

- Ничего, послание из мудущего.

- А где Ингвар?

- Кто?

- Ингвар, твой друг и брат, починивший драккар и угнавший его в Соленое Синее Горе?

- Ни одну из современных пировых проблем нельзя решить милой....

Куплет двенадцатый. 

Кофе из Макондо

Мне давно не снятся сказочные сны. С тех пор, как исчез Ингвар. Поэтому пропускаю припевы. Запишу их потом, когда увижу. Возможно, повествование покажется сумбурным. Я не стремлюсь делать его связным и стройным, словно икеевская этажерка. Жизнь разрушает любые конструкции, превращая их в пазл без всякой видимой логики.

У моего порога стоит кофе. В красном пластиковом стакане с белой крышкой. С логотипом Ингвара. Зеленая I в белом круге. Дизайн «кровь из глаз» в его подаче – пазл, блестяще сложенный не по правилам. 

Я приседаю на корточки. Рассматриваю стакан сверху донизу и снизу вверх, не решаясь взять в руки. Наконец, осознаю причину.

Буква I на логотипе в форме собачьей кости. Рядом, в бумажном клетчатом пакете, притаился треугольный пирожок. 

Первое желание – надеть лабораторные перчатки. Взять пакет, длинный пинцет и притащить всё это на стол для изучения вулканических пород. Второе – перебросить через забор Олафу. И третье – растоптать ногами, смести на совок и сжечь в камине.

Из последних сил сдерживая Катлу, иду за перчатками, пакетом и пинцетом. На полпути останавливаюсь.

Там не было счета. 

Возвращаюсь и еще раз изучаю свой утренний завтрак. Обхожу сад – а вдруг бумажку занесло ветром? Снимаю блокировку с чат-бота, заглядываю в электронную почту. 

Счёта нигде нет. 

Снова блокирую чат-бот. Тычу в  экран так, что на матрице разбегаются серые круги. Бегу за перчатками, пакетом и пинцетом. Через тридцать секунд выставляю кофе с пирожком на лабораторный стол. 

Меня мутит до изжоги. Как будто я – студент-патологоанатом, впервые оказавшийся в морге. 

- Оса, ты сошла с ума, - шепчу, то закрывая, то открывая глаза. – Рехнулась на своей вулканологии. У тебя паранойя, отягченная сверхценной идеей и зрительными галлюцинациями. Просто открой чат и скажи, что ничего не заказывала. Что курьер ошибся дверью. Ну же!

Тянусь к телефону, открываю чат и снова морщусь от приступа тошноты. Нет, это выше моих сил.

Колоссальное упрямство Осы Мирдальсйокюдльдоттир всегда доводило людей до белого каления. Даже папу, невозмутимого, как скалы Рейнисдрангар. Если я что-то решила, - сбить с пути невозможно, пока  сама не приму решение развернуться. 

Включаю лампу, надеваю перчатки и начинаю вскрытие пирожка. Вишневый сироп медленно стекает из-под ланцета на голубую клеёнку. Аккуратно раздвигаю слой пышного теста и достаю бумажку. Свернута трубкой и перевязана зеленой нитью. 

Вспарываю нить. Пропитанная сиропом бумажка распахивается, словно афиша дешевого триллера. На ней чёрным маркером зияет «FREE».

Мой наставник, профессор Ямамото, не уставал твердить:

- Оса, запомни главный принцип. Спокойствие и отстранённость. Никакой эмоциональной привязки. Ничего, что может выдать аргумент за факт.

Жителю Ледяного Острова несложно следовать этому принципу. Почти всегда. До тех пор, пока не закипит гейзерная кофеварка, не оборвется золотая цепь, не разобьётся кувшин, и… Ох, папа!

***

Дрожащими руками заворачиваю пирожок обратно в пакет и плотно заклеиваю скотчем. Теперь очередь кофе.

Аккуратно, тонкой струйкой переливаю в колбу. Жидкость еще дымится. Ингвар изобрел внутреннюю гофру – воздушную подушку, не дающую кофе остыть по дороге к заказчикам.  От знакомого запаха щекочет в носу и набегают слёзы.

Выдёргиваю из ящика крохотную круглую коробочку с вьетнамской мазью. Если вьетконговцы решат захватить мир, она станет их легальным химическим оружием. Вытирая слёзы, доливаю кофе в колбу и тупо смотрю на дно стакана.

Пошлейшее красное сердечко с блёстками. Стрела с вишней на чёрном наконечнике. 

Мой желудок скручивает, и я сгибаюсь над рукомойником. Вспоминаю, что с утра ничего не ела, и включаю холодную воду.

**

Через десять минут переступаю порог. В пакете притаился рассеченный пирожок и стаканчик с кофе. Включаю вторую скорость бега. Спустя четверть часа стучу в двери «Велокофе». Амбарным замком.

- А-а, это вы, моя дорогая, - борода в окне подобна явлению Чеширского Кота. – Рад, что вам так понравилось.

Я смотрю на бороду долго и пристально. Пытаюсь изучить каждый волосок в чёрной мочалке с проседью. Из оконного мрака высовывается крупная волосатая лапа.

- Входите. Дверь заперта.

- Я не вор, чтобы лазить через окно.

Достаю из кармана семь евро, скручиваю трубочкой и засовываю лапе между пальцев.

- Оса, я так и знал, что вы феминистка. Маленькая глупая девочка, сбежавшая от папы покорять Голливуд. Вы сами прикуете себя цепями к моему забору?

Молчу. Созерцаю мягкий полет семи евро на тротуарную плитку. Размахиваюсь и швыряю пирожок в идеально выбеленную стену магазина. Борода хохочет, обнажая на удивление белые, крепкие зубы.

- Браво! Я использую это в рекламе. Послушайте, Оса…

Его хриплый голос делается мягким, как у хорошего полицейского.

- Тот, кого вы ищете – не существует. Я создал его сам. Как этот магазин. И всё, что в нём. Я ваш сосед, Оса. Ваш любимый, обожаемый сосед. Хозяин пса, который от вас без ума.

Молчу, выводя носком кроссовки японский иероглиф. Путаюсь в чёрточках, стираю, опять вывожу. 

- Вы такая умная, красивая и одинокая. Изучаете чушь, пишете чушь и водитесь с теми, кто крадет вашу жизнь. Есть более продуктивное решение….

Да, есть. Выхватываю из пакета стакан, плещу ему на руку. Хриплый вопль и брань несутся вслед моему бегу. 

- Сука!!! Я спущу пса с цепи! Не прикидывайся святой – все знают, что ты шлюха!

Замираю, разворачиваюсь.

- Вы читали Маркеса?

- Что?! Что ты несешь, дешевая актриса?

- Назовите свой кофе «Макондо», полковник. И откройте, наконец, бар – это честнее!

В нашем посёлке сроду не было пьяниц. Я бегу, смеюсь сквозь слёзы и представляю, как женщины Вика обрушат на него всю мощь народного протеста. Потому что Вик и есть рассадник феминизма. Того, который запрещает жрать яблоки с чужих деревьев

Стаканы Ингвара достойны Нобелевской премии. А моя спиртовая горелка – бессонных ночей антикваров.

Припев

- Да вот еще какая штука, -

Меня укроет боль и скука,

Тогда я сделаю браслет

Из тонкой, бисерной вуали

Да сапоги луженой стали,

Чтоб заскочить к вам на обед.

Оса поклонилась пустому залу, не сгибая коленей. Морено сделал реверанс и растерянно оглянулся в поисках того, кто сегодня сделает книксен.

- А нету книксена, - огласил устало. - Нету книксена, ёкарный бабай.

И Оса засмеялась, потому что переводчик непонятного слова сегодня уволился.

Куплет тринадцатый. 

Ураган Камилла 1969

Когда, когда, когда моя спокойная, размеренная жизнь сайент-гика превратилась в мыльную оперу? Тщетно пытаюсь отловить в памяти этот момент и не могу. Оказывается, все последние годы я жила на вулкане. И появление Ингвара стало лишь предвестником извержения.

Съехать из дома, в котором каждый уголок – моя жизнь и душа? Покинуть Вик? Неужели я и вправду маленькая девочка, которая спрячется в саду из-за паука в ванной?

Нет. Паука нужно взять и вынести в сад. А если не получается – то жить, полностью игнорируя. Как будто его и нет вовсе.

Звоню маме. В это время она уже не спит и пьет сваренный папой кофе.

- Здравствуй, дорогая, - томный голос в трубке обрывается на предпоследней высокой ноте. Мама делает затяжку и  выдыхает – мягкой, нарастающей волной. 

 - Мама, помнишь, ты меня учила обращаться с мужчинами?

- Оса, - мама делает паузу – стряхивает пепел. – Обращаются с вазами. С компьютерами. С портсигарами, наконец. С мужчинами ведут себя.

- Ага, - смеюсь. – Как сделать мужчину незаметным? Несуществующим?

- Сделать заметным другого мужчину.

- Мама, я пыталась. Честно, - мой голос начинает предательски дрожать. – Знаешь, что получилось? Собака стала человеком, а человек – ботом.

- Оса, девяносто девять и девять процентов лабораторных опытов дают неожиданные результаты. Сколько ему?

- Двадцать… или двадцать один. Я уже не помню. 

- Он собака, человек или бот?

- Его больше не существует.

Мама долго молчит и курит в трубку. 

- Знаешь, Оса, на твоем месте я бы прекратила селекцию. 

- Мама. Я хочу жить в ящике. Фанерном ящике, который сбил для меня папа на Санторини. Я больше не хочу никаких мужчин. Они приходят сами. Они стучатся в мой ящик, а, когда я их впускаю – разрастаются там, как плесень. И требуют освободить помещение.

- Воспринимай это как феномен, моя дорогая. Или аксиому. 

- Я делаю что-то неправильно?

- Просто не думай об этом. Не думай о них вообще. Делай все правильно, - так, чтобы в ящике ты чувствовала себя свободно и спокойно.

- Но так и есть! Скажи, мама – разве ты не думаешь о папе?

- Думаю. Каждый день. Каждую минуту. Он существует и всегда существовал.

Я плачу с громкими всхлипами. Под придыхание маминых сигар. Под заунывное повизгивание Олафа. Под шум компьютерного вентилятора и чьих-то шин за окном. 

- Мам, только не говори, что мне никто ничем не обязан. Я знаю. И знаю, что люди могут прекратить существование при жизни. По собственной воле. Жить и не существовать.

- Оса, тот, кто хочет жить  – никогда не перестанет существовать. Если ты желаешь кого-то убить внутри, просто придумай ему другое название. Другую оболочку, другую форму. И займись более интересным. Разве не так?

- Да. Спасибо, мама. Я тебя люблю, - отключаюсь и минуту смотрю в окно. На небо, застилаемое дождевыми тучами. Если бы мой дом умел летать, я бы прямо сейчас отправилась на нём в путешествие. 

Стук в окно. Волосатый кулак с неперевязанным ожогом, на котором уже проступили волдыри.

- Оса! Хочешь, я приведу тебе десять таких Ингваров? Выбирай любого! И все умеют варить кофе. Все! Как один. Скажи, чего ты хочешь, Оса. Только скажи!

Молчу, - оцепенев, застыв, как ледник. И завидую Пауэрсу. По закону штата Техас я запросто могла бы выстрелить в окно из дробовика и остаться на свободе. Но я в Исландии. В Европе, где ценность человеческой жизни выше спокойствия граждан. И эта ценность потеряется лишь тогда, когда преступник раздавит грузовиком полсотни человек. Она попадает в руки полиции, с правом расширенного толкования ценности.

- Я позвоню в полицию, - сообщаю сквозь стекло. 

Смех, похожий на шуршание шин.

- Твое право, Оса. Твоё законное право. Кстати, я тоже собираюсь звонить в полицию. Погром возле магазина, неоплаченный счет, обваренная рука. Взаимозачет, профессор?

- Я готовлюсь на доктора философии. А теперь уходите. И больше не присылайте мне завтраков без счета. Кстати, не забудьте сходить в ресторан, где украли завтрак, и попросить счет на мое имя. Ради вас они обязательно пороются в кассовой ленте полугодовой давности. Да, и бензозаправка. Сложно запамятовать ваши старания по доставке завтрака в чужую постель.

Рука исчезает, а ноги грузно мнут гальку моей садовой дорожки. Шаги затихают. Я включаю экран телефона и захожу в Фейсбук. Туда, где что-то осталось от Ингвара. 

«У шлюх не бывает имен».

Картинка  «кровь из глаз». Чёрный фон, алые крупные буквы. Белое тело, в которое вонзились десятки ос. Бокал с разлитым вином…..

Минуту смотрю, не веря своим глазам. Пытаюсь найти основание для грязного вердикта. И не могу найти.

Только потому, что я – это я, а не Ингвар. 

Оставить ему право думать так, как он хочет, и не переубеждать. Не бросаться вдогонку, пытаясь что-то донести, объяснить, разложить на составляющие. Оставить ему право быть тем, кем он хочет быть. А был ли он – уже неважно.

Я блокирую его профиль и отключаю телефон. Мужские истерики разрушают озоновый слой в лаборатории вулканолога. И стоят, как минимум, сто долларов за час. Всё зависит от задач прерванной работы. И цены препаратов для восстановления психического равновесия. 

На кону – ураган Камилла 1969 года….

Припев

Оса снова идёт по льду, - извилистой, узкой дорожке между двумя горными склонами. Проскальзывает под арку с разбега, оставляя горы позади. Шлёпается наземь, смеется и отряхивается, - забывая, что упала на лёд. Солнце светит непривычно ярко, словно лето вернулось развеять мрачное настроение северной осени.

Что это? Оса нагибается и поднимает с земли прозрачный камешек. Нет же, это кусочек льда. Удивительно круглый и гладкий. Сквозь него на ладонь сочится луч света, будто пытаясь оживить вмерзшего жука. 

Оса, вздыхая, разламывает лёд – форма была такой прекрасной… Сцарапывает осколок за осколком, с каждым движением теряя остатки надежды. Неловким движением ломает насекомому лапку и сразу же дышит на него. Лёд растекается по ладони прозрачной лужицей, но жук и не думает шевелиться.

Оса бережно кладёт его на тёплый камень. Больше нет времени ждать. Нужно спешить за Книгой Лиц.

Спешить… Ноги подкашиваются и сами тянут тело на землю. Едкий страх пронизывает его, заливая душу мощной волной боли. Оса может терпеть всё. Таскать тяжести, шагать бодрой походкой с мизинцем, распухшим от удара о камень. Всё, кроме огненного шара боли, влетевшего в сердце, словно непрошеная молния.

Ингвар купил её, а потом продал. Как вещь, безделушку из корзины бродячего торговца. Чем она это заслужила? Ведь он знал её всего ничего…. Плыли вместе на датском драккаре, от норвежских берегов до Исландии. Тогда она убегала от Олафа. Из родного селения, в котором её силой пытались выдать замуж за старого, вечно пьяного беспутника.

Он слушал её историю и складывал песни. Одна за другой, одна краше другой. Он согласился идти с ней в пещеру – даже, когда увидел драккар Олафа у исландского берега. Оса отговаривала его. Кто мог лучше неё знать коварство старого берсерка? Ингвару всё было нипочём…

«Увы, Оса, храбрость не всегда означает то, что ты думаешь», - она говорит это себе несколько раз, прежде, чем встать. Втемяшивает в голову, где больше не живёт ни одна мечта. Кроме упрямого желания поквитаться….

Куплет четырнадцатый. 

Коктейль «Оле-Лукойе»

Стук в дверь. Тихо рычу, но иду смотреть в глазок. Никого нет. Сад безмятежен, как солнечный луч, бродящий по мокрой гальке.

Моя правая нога на чем-то стоит. Надменный взгляд Бенджамина Франклина. Уголок, перемотанный красной лентой. Той, которую крепят на букеты с цветами. 

Приседаю и вглядываюсь в записку на стодолларовой купюре. «За час». Шрифт и электронная подпись Ингвара. 

Иду за пинцетом и перчатками. Подношу купюру к микроскопу и на свет. Настоящая. Аккуратно кладу в конверт, открываю ApplePay и перечисляю на счет Ингвара сто долларов. Комиссионные включены. 

Плотно заклеиваю конверт и пишу на нем адрес Рейкъявикской лаборатории по изучению природных катаклизмов. Достаю картонную коробку из-под «Кока-Колы», укладываю туда образцы пирожка и кофе в колбах. Подумав, отправляю конверт в коробку, обматываю её полиэтиленом и дважды закрепляю скотчем.

Джон, тебе привет от тёти Гудрун.

Вау! Передай от меня сердечные пожелания здоровья.

Я улыбаюсь, представляя, как Пауэрс танцует по своей комнатёнке, забитой книгами и чертежами. Я коварно улыбаюсь, воображая, как Борода готовит мне новый завтрак – полный уверенности, что в этот раз проглочу его бесплатную кость. И вздрагиваю от неожиданного звонка.

По стационарному телефону. Это внутренняя связь для жителей нашего поселка. Мы сохранили телефонную станцию на случай «чего угодно» и пользуемся ею в исключительных ситуациях.

- Оса Мирдальсйокюдльдоттир, - говорю твёрдым, спокойным голосом в пластиковое ухо.

- Знаю, - вздыхает оно. – С вами трудно расстаться, Оса Вик.

Из моей головы полностью пропадают мысли. Стираются начисто. Потом уходят ощущения. Все, кроме липкого пластика возле щеки.

- Не кладите трубку. Давайте поговорим. Это важно. Ведь мы соседи. Нужно как-то наладить совместное существование.

- Как вас зовут?

- Зовите меня Олаф Олафсон.

Я взрываюсь смехом. Хохочу, пока не выступают слёзы, потом несколько раз чихаю в трубку. Она терпеливо молчит. Настолько терпеливо, что мне грозит ожог левого уха.

- Вас зовут точно так же, как вашу собаку? – выдыхаю, растирая нос. Трубка слегка потрескивает.

- Нет, это собаку зовут точно так же, как и меня, - голос делается глуховатым и дребезжащим, как у старика. 

- А как мне вас различать? Можно, я буду называть вас Олафсон?

Трубка отрывисто, сипло прокашливается. Едва удерживаюсь от желания скомандовать «Фу!».

- Зовите меня Олаф Старший. Или Оле-Лукойе. Второй вариант как раз для вас, любительница сказок. 

- Олаф Олафсон, - говорю как можно спокойнее, чтобы удержать новый приступ смеха, - давайте с самого начала договоримся, что вы не будете расставлять стрелок на моих путях. А для того, чтобы я не путала вас с вашей собакой – скажите настоящее имя.

- Оно ничего не решает. Ровным счетом ничего. Важно то, что я ваш сосед. Надолго, можно сказать, навсегда. Когда меня не станет – дом унаследуют мои дети либо собака. Либо дети моей собаки. А кто унаследует ваш дом, Оса Мирдальсйокюдльдоттир?

- Рейкъявикская лаборатория природных катаклизмов и Смитсоновский научно-исследовательский институт. Пятьдесят на пятьдесят. Завещание уже составлено.

- Оса, - после короткого молчания вздыхает трубка, - я бы хотел сразу расставить все точки над «i». У меня нет намерений вас обижать или притеснять. Мы с Ингваром сделали всё, чтобы вы не испытывали ко мне враждебности. Дети, как и животные, не любят внезапных перемен. Хочу, чтобы всё оставалось, как и раньше. Насколько это возможно. Чат-бот, кофе и пирожок. 

«Мы с Ингваром». От этой фразы голова снова становится чистой, как белый чертежный лист. Профессор Ямадзаки гордился бы мной.

- Олаф Олафсон, я больше не желаю завтраков из «Велокофе». Его для меня не существует. Просто нет на карте.

Трубка сдержанно смеется, - как будто стараясь не оглушить меня.

- Оса, закрыть ладошками глаза – не значит спрятаться. И прошу вас, не тратьте время на лабораторный анализ моего меню. Я не собираюсь вас травить.

- Что?! – мои колени холодеют и немеют. Сажусь на пол с мерзким ощущением дурноты. – Вы знаете обо всём, что я делаю? 

- Родительский контроль, - отрезает трубка. – Можете заявить об этом в полицию. Вас даже выслушают и примут заявление. И даже придут ко мне. А потом к вам.

Многозначительное молчание. Я тоже молчу, пытаясь осознать масштабы новой реальности.

- Мы с Ингваром позаботились обо всём. О том, чтобы всем – и вам, и ему, и мне – было хорошо. И каждый получил бы то, что хотел. Вот смотрите. Ингвар. Вы думаете, ему и вправду интересно до скончания века возиться в пляжном песке? Оса, не вправляйте другим собственные мозги ученого. Это вам достаточно иметь сто долларов за час  исследований. Вы даже не думаете о них, когда погружаетесь в факты, умозаключения и выводы. А Ингвар думает о том, чтобы иметь тысячу долларов за час. Десять тысяч. Сто тысяч. Миллион. Один час в день – и миллион долларов, Оса! Остальное время можно с успехом проводить на Тенерифе, попивая коктейль между брюнеткой и блондинкой. 

Я молчу. Мышление уступило место воображению. Рекламному щиту коктейля «Мохито». 

- Вы слышали о стартапах, Оса? Срок их роста и продажи сокращается до минимума. Раскрутил, продал, следующий. Раскрутил, продал, следующий. А потом инвестор, ментор, владелец акселератора. Оса,  сказки Андерсена держите на полке. И доставайте перед сном, и кладите не под подушку, а обратно на полку. Он не Ингвар. Ему не двадцать, и не двадцать один. Секрет вечной молодости!

- Какой? – спрашиваю одними губами, но трубка сразу же хихикает.

- Ай, Оса, ну как же вас легко провести! Ладно, забудьте об Ингваре. Правильно сделали, что заблокировали его в соцсетях. Не становитесь очередной прихотью избалованного мальчишки. Фан-пейдж «Велокофе» по-прежнему работает, и вы можете пользоваться чат-ботом.

- Нет.

- Что ж, я так и думал. Маленькая упрямая Оса с жалом в попке. Я сам буду присылать вам завтраки. Ваше право – есть их или не есть. Но семь евро должны каждое утро поступать на счет «Велокофе». Иначе вы задолжаете мне дом, госпожа Мирдальсйокюдльдоттир.

Трубка хохочет, не приглушая голоса. Я слышу его, будто сквозь толщу воды. 

- Если захотите бесплатные завтраки – только напишите. Любое желание, моя Оса. Любое ваше желание.

Я кладу на рычаг трубку и смотрю в окно. На высокий выбеленный забор, за которым спит Олаф Младший. На полоску неба и скалы над черным песчаным пляжем. На собственный айфон, который восстал против меня. Мне хочется спать. Я еле держусь на ногах, едва добредаю до кровати. Засыпаю сразу же, как только голова касается подушки…

Припев

- Отдай киноплёнку!

- Что? – я оборачиваюсь, недоумённо глядя на охранника. Он толкает меня в плечо пальцем так, чтоб не оставить отпечатка на срезанной подушечке. Указательное движение, лишенное всякого содержания, кроме брезгливости к париям. 

Я просыпаюсь….

Куплет пятнадцатый. 

Сара Коул, Рио и розовые волосы

…просыпаюсь от вызова по скайпу. Сара. Аудиозвонок. Обычно она звонит по видео, но коль выбрала аудио…. Нажимаю такую же кнопку.

- Привет, Вик, - её голос какой-то измученный. – Как ты?

- Неплохо. Спала. Что с тобой?

- Ничего страшного. 

- Коул?

- Да. 

- Ты опять?

- Да. 

- Но почему?

- А ты как думаешь? – голос Коула заставляет меня поднять голову с подушки. Ох, я и забыла… Этот стареющий комедиант – страстный поклонник политических пародий. В своих выступлениях он говорит голосами оппонентов и набирает десятки тысяч Ютуб-просмотров.

- Ты не хочешь нас поздравить, Оса?

- Поздравляю, Сара.

- Оса, дорогая, - голос Коула становится мягким, как у хорошего полицейского. – Ты что, не поняла?

- Я всё поняла, Сара. Передай привет Коулу. Отправлю вам подарок по ApplePay.

Если я и подумывала когда-то выйти замуж, то сейчас нарисовала на этой мысли жирный крест-накрест. Теперь в её Фейсбук-профиле должен появиться двойной аватар - с Коулом. Потом двойной аватар с ребенком. Уже сегодня Сара начнёт постить полезные рецепты, мотивирующие цитаты об отношениях и фото родственников Коула с тегом #ilovemyfamily.

Нет, я не буду блокировать чат Сары. Однажды она пошлёт мне условное эмодзи, а через 10-12 часов будет стоять на пороге моего дома. В китайской курточке на рыбьем меху. С обветренным улыбающимся лицом и LCD-телевизором под мышкой. Басарья Пасокпукди, я в тебя верю….)))

Грёбаный суп, я же совсем забыла о посылке в лабораторию…. 

Поднимаюсь, наспех привожу себя в порядок и в обнимку с коробкой иду на почту. В заборе Олафа Олафсона что-то изменилось.

Нет окошка для Олафа Младшего. Вместо него прибита вывеска в стиле «французский прованс».

НЕ МУСОРИТЬ

Я показываю вывеске средний палец и ускоряю шаг. Меня догоняет шуршание шин и легкий скрип тормозов. Затонированное окно съезжает вниз. Ута ослепительно улыбается – губами, растянутыми от уха до уха, в фиолетовой помаде. Розовая чёлка задорно вздымается над сморщенным носиком.

- Привет! Подвезти?

- Нет, спасибо, я на своих. Извини, забыла сегодня сделать тебе заказ.

- Да ничего. Мы с Олафом всё решили. 

- То есть? Я больше не смогу заказывать у тебя кофе?

- Ну-у…. Если захочешь. Я не против. А что в коробке?

- Мозги. Свежевынутые. Серое и белое вещество, ликвор. Всё в отдельных колбах.

Воспользовавшись молчанием Уты, включаю четвертую скорость ходьбы и через пятнадцать минут захожу в двери почтового отделения. На пороге сталкиваюсь с Ароном Даниэльсоном.

- Оса, Бог ты мой! Сто лет тебя не видел! – он бросается обнимать меня длинными лапищами. Поднимает в воздух, словно баскетбольный мячик. Я взвизгиваю и приземляюсь на тротуар в стойке парашютиста.

- Шалом, Арон, - вытираю пот со лба. – Ты чуть не угробил мою коробку.

- Да ладно, - сверкает белозубой губастой улыбкой. – Заходи в «Виксбаден».  Я тебя нагружу сотней таких коробок.

- Эта ценнее всех, - один Бог ведает, как я рада видеть Арона. Самый загорелый житель Вика, не блекнет даже от исландского солнца. Пять лет назад он приехал сюда из Сенегала и основал супермаркет. Наш центральный магазин на две кассы.

- У тебя есть новый кофе?

- Да, и даже по акции. Кофеварные магнаты совсем угробят мой бизнес.

- Не угробят. Я буду заказывать у тебя зерновой раз в неделю. И молотый. И немного растворимого. У тебя есть чат-бот?

- Что-о?! – хохочет Арон. – Да ты посмотри на меня! Где я, а где чат-бот. Говори, что тебе надо. Сэм принесёт. Всё равно болтается без дела целыми днями.

Он достает из кармана китайский широкоэкранник и быстро тычет в него стилусом. 

- Арабика, мокка. Италия, Бразилия, Турция, Израиль. 

- Бразилия, «сантос».

- А может, «рио»? Тебе, Оса, нужен «рио». А мне нужны отзывы. 

- Пойдёт, давай «рио» в зёрнах. По семьдесят пять от трёх производителей. От них же – молотый и растворимый. Тестирование за полцены.

- Ты мне нравишься, Оса. Уговор. Сегодня Сэм притащит тебе всю партию. 

Я пожимаю крепкую руку Арона и влетаю в почтовое отделение от его шлепка по заднице. 

Припев

Оса заходит в пещеру. Она здесь впервые, - место странное, не похожее на виденные раньше. Оранжевые стены. Что за порода? Рука тянется ощупать, но голоса внутри побуждают сделать шаг по ступеням вниз.

Люди в тёмных одеждах, - плащи с капюшонами. Ходят и тихо говорят между собой, слов не разобрать. Один гул, словно рой пчёл собрался в улье. Наверное, стены из мёда…

Оса снова прикасается к стене. Камень, холодный и гладкий, как зеркало. Люди её не видят, занятые беседой. Можно ходить и смотреть, - пытаясь узнать, что же они там ищут. Прислушивается. Языка не разобрать. 

- Кто вы? – Оса мягко трогает одного из людей за плечо. Он даже не оборачивается. Плечо под плащом твёрдое, словно пещерный камень. Оса заходит вперед, пытаясь заглянуть в лицо. Глаза смотрят сквозь неё, будто не видят - блуждают по пещере. Губы шевелятся, произнося набор бессмысленных слов. Потоком, почти без остановки.

- Он привёз её в лес и оставил там! – неожиданно громко звучит над ухом. Оса оборачивается. Девушка в тёмном плаще размахивает руками перед лицом собеседника. С таким же бессмысленным, стеклянным, блуждающим взглядом. Пританцовывает, словно бродячий скальд. 

- Эй, послушайте! – Оса трогает её за плечо. Девушка продолжает тараторить. Язык родного селения, но до ужаса непонятный. Словно злой волшебник смешал значения каждого слова и превратил их в безвкусное фиглярское варево. За которым ничего, кроме желания говорить и говорить без остановки.

Словно по команде, люди двигаются к выходу. Женщина с бледным лицом и тёмными волосами стоит у входа – облечённая с головы до пят в синюю  сталь. Даже ноги стальные, будто вылитые искусным кузнецом. 

Оса проскальзывает мимо неё, но тут же дёргается назад. Крепкая рука держит за волосы.

- Отдай киноплёнку!

О боги, что за странное слово? Надо поискать его в Книге Лиц… Эти всё равно ничего не скажут.

Толчок в плечо. Оса поднимает голову, и крик застывает в горле. Ингвар!

Куплет шестнадцатый. 

Усадьба Ришелье

Отправленная посылка вновь дала чувство уверенности. Дома я занимаюсь уборкой в лаборатории – тщательно и вдумчиво, перетирая каждый угол и каждую мелочь. Словно пытаюсь избавиться от чего-то липкого. Большего, чем обычная пыль и потеки растворов. 

Пять вечера. Кофе давно должен был приехать, но Сэма нет и нет. Я стараюсь сохранять спокойствие, но внутри по капле собирается знакомое чувство тошноты. Ускоряю время, убирая с ещё большей активностью, - пока не теряю его счет. Забываю о чате и телефоне….

Звонок в дверь. Бросаю тряпку в ведро и бегу открывать.

На пороге стоят Сэм и Арон. Сын смотрит растерянно, отец – сурово, как окружной судья.

- Оса, извини, кофе сегодня не будет. У меня был пожар на складе.

- Как? Но почему?! – я хватаюсь за дверной косяк. Лицо Арона сразу сменяет выражение. Он вталкивает меня в дом и усаживает на пуф.

- Сэм, принеси воды! – трясёт меня за плечи. – Эй, Оса, Оса, не зеленей! Мне только не хватало на руках трупа оскорбленной женщины.

- О чём ты, Арон? – шепчу, глядя в его тёмные внимательные глаза. Он достает из-за пазухи какую-то бумагу. Разворачивает и читает вслух.

- …. нарушение моего личного пространства усугубилось ударом по нижней части спины, которое можно расценивать как сексуальные домогательства. В присутствии свидетелей….

- Арон, что за чушь?! – забыв о полуобморочном состоянии, вскакиваю на ноги. – Кто накатал этот дурацкий опус?

- Ты, Оса. Вот подпись.

Я тупо смотрю на факсимиле под заявлением в полицейский участок Вика.

- Знаешь ли, Арон, - говорю тихо, с расстановкой, - может, я рехнулась на вулканах. Может, я порой забываю, где оставила правый тапок и куда положила фильтры для кофе. Но забыть о таком документе выше моих способностей. К тому же, от почты до участка пятнадцать шагов. Неужели мне нужно было идти домой целую милю, чтобы составить на тебя донос? И, посуди сам – стала бы я его писать, зная, что ко мне едет месячный запас кофе со скидкой? А тем более, уничтожать этот запас у тебя на складе?

Арон шмыгает носом и чешет бороду. 

- Ты, правда, не обижаешься?

- Арон, за пять лет жизни в Исландии следовало бы понять кое-какие правила. И то, что в каждой стране живут люди, которые умеют делать исключения. Мы с тобой знакомы пять лет. Для нашего мира это целая вечность. Арон, если б кто-то чужой попытался повторить твои выходки, я сравняла бы его с асфальтом. Но ты – это ты, и тебя здесь полюбила каждая песчинка. Никому из наших  в голову не взбредет жаловаться. Ни в полицию, ни Тине, ни твоим детям. 

Арон обнимает меня и хлопает по плечу.

- Наверное, и правда, ошибка. Но чья? И пожар…. Похоже, не все меня любят, Оса. 

- Я знаю, чья. Пойдём.

Вытаскиваю Арона за руку во двор и колочу ногами в забор Олафсона. Пёс мгновенно взрывается истеричным лаем.

- Выходи, сукин сын! Иначе я взломаю ворота и разнесу твой проклятый дом в щепки!

- Оса, Оса! – Арон тщетно пытается удержать за плечи, но меня уже не остановить. Я швыряю камни через забор. Один за другим, один тяжелее другого. Олаф уже не лает, а пищит меццо-сопрано, - с переливами, достойными арий Монсеррат Кабалье. 

К забору приближаются грузные шаги. Шуршат по песку, - видимо, набранному с пляжа Рейнисфияра.

- Что на сей раз, моя учёная соседка? Эйяфьятлайёкюдль или сама Катла?

Заслышав голос вечного инкогнито, Арон ошалело смотрит на меня. 

- Оса, я знаю, кого выбрать начальником полиции Вика. Харальдсону пора на пенсию, ловить рыбу на скалах Рейнисдрангар. Эй, почтенный! Позвольте войти!

- Не имею никакого желания вас пускать, - отрезает Олафсон. – Это частная территория. А полицию сейчас вызову я. Госпожа Мирдальсйёкюдльдоттир, пёс мне свидетель. И система видеонаблюдения. 

Вытаскиваю из кармана пластырь. Всё-таки есть польза от постоянного натирания ног. Заклеиваю глазок видеокамеры на воротах и просовываю донос в щель забора.

- Ты сейчас же позвонишь в участок и признаешься во всем. Иначе я напишу такой же донос. На тебя, Олаф Олафсон.

- Боже, о чём она говорит? Сумасшедшая! Сумасшедшая! Сначала написала донос на одного, потом устроила очередной погром возле частных владений другого. А теперь грозится донести на меня – за что? За то, что я регулярно беспокоился об её состоянии здоровья?

Арон молчит, почёсывая бороду. Сэм испуганно прижимается к нему, глядя на меня с безмолвным ужасом. Пёс тихо скулит, царапая забор. Я глубоко вдыхаю и выдыхаю. 

- Олафсон, я не уйду отсюда, пока ты не выйдешь. И не посмотришь Арону в глаза. И не назовешь своё настоящее имя, под которым ты присвоил «Велокофе». И не скажешь, кого ты прислал, чтобы поджечь склад Арона. Из страха, что ни один честный житель Вика не купит твоё поганое пойло. 

- Ба-а, да тут надо вызывать не полицию, а врачей. Арон, будьте добры, свяжитесь со Скогарской клиникой.

- Я никуда не буду звонить, Олафсон. Я верю Осе, потому что лично знаю её целых пять лет. Я знаю в этом посёлке каждого жителя, кроме тебя. Я лучше знаю твоего чёртова пса, который не дает спать моим детям и жив только благодаря собачьим правам. Иначе я бы давно пристрелил его и сожрал, как делают у нас в Сенегале. 

Смех из-за высокого забора отдает внезапным запахом плесени. Такая же стоит у меня в пробирках, когда забываю их вовремя помыть. 

- Заявление из полиции заберет госпожа Мирдальсйёкюдльдоттир. А я соберу камни, во имя христианского долготерпения. Прошу больше не беспокоить меня и мою собаку по пустякам. Только для оплаты счетов за кофе и пирожки. Если вас не устраивает моя автоматизированная система заказов.

Грузные шаги удаляются. Где-то в глубине двора хлопает дверь и трижды поворачивается ключ в замке. Мы с Ароном растерянно смотрим друг на друга. 

- В полицию?

- В полицию, - кивает Арон. – Будешь свидетелем по моему делу. Теперь-то уж я точно не отступлюсь.

- Почему «теперь»?

Он поднимает с земли заявление, выкинутое Олафсоном. 

- Вот что мне показали, когда я сообщил о пожаре на складе. Я сразу пошел к тебе.

Я сжимаю кулаки. Арон берет мои руки в свои.

- Оса, только прошу тебя, будь сдержанней. Мне ли это говорить?

Мы смеемся, и он кивает на открытую дверцу своего пикапа.

Припев

Ингвар! Смотрит на Осу стеклянным взглядом, без единого проблеска жизни. Лицо бледное и неподвижное. Только губы искривлены, словно от боли.

- Уходи отсюда! – шипит сквозь зубы еле слышно, толкая её к ступеням.

- По…по..погоди, - Оса собирается с мыслями, хватает за руку. Она едва тёплая. Не такая, как у тех, других. Ингвар с силой отдёргивает ладонь.

- Пошла вон, шлюха! Знать тебя не хочу!

Оса решительно хватает его за обе руки, пытается уволочь на ступени. Женщина в синей стали вырастает над головой, словно греческий колосс.

- Он же сказал тебе – уходи. Прочь, пока есть дорога! И больше не возвращайся.

- Да кто ты такая, чтобы думать за него? – взрывается Оса. – Ему здесь не место! Он еще живой!

- Уходи. Прочь. Пока есть дорога.

Ингвар молчит, глядя во тьму пещеры. 

- Постой! - Оса смотрит в неумолимое лицо женщины. – Я только хочу спросить его. Пусть остается, но только один вопрос.

Женщина кивает. Движение было бы милостивым, если б не каменная неподвижность лица.

- Ингвар, - Оса с силой бьёт его в грудь. – Ингвар! Сколько стоит твоя совесть? Скажи мне, сколько она стоит, и я её выкуплю. Хочешь?!

- Дура, - тихим шелестом срывается с его губ. – Убери её отсюда.

Женщина в синей стали копьем толкает Осу в спину. 

- Не полощи ему мозги. Давай, иди! Скоро будет ураган. Прячься в другом месте.

Морено нахмуривается, чешет бороду с остатками вареного яйца.

- Очень и очень....

- Истерично? - пищит Оса, испуганно глядя по сторонам.

- Бу... бу... бульварно. Андерсен такого не говорил. Давай вот что. Я сейчас стану в позу оратора,  а тебе останется только произнести за меня речь. 

- Про совесть?

- Да про что угодно. 

Оса откашлялась и уселась поглубже в оркестровую яму.

- Остатки яйца в бороде превращают мужчину из кухонного балласта в необходимость побриться. Однако, если не бриться и оставить яйцо в бороде, туда прилетят ...

- Мухи?

- Мухи, - кивает Оса. - У меня есть расческа.

Морено в ужасе подбирает полу тоги, зацепляется ногой за прожектор, и зал икает. 

Куплет семнадцатый. 

Шкала Саффира-Симпсона

Иногда кажется, что зло непобедимо. Что нет никаких средств и сил ему противостоять, - особенно когда оно рядится под добро. За тридцать семь лет своей жизни я сталкивалась с различными явлениями зла. В том числе и от себя самой. 

Меня с детства учили, что единственная защита от зла – определение границ допустимого и недопустимого. Законы и правила, без которых нормальная жизнь человечества невозможна.

Когда я повзрослела, то всё чаще начала понимать условность этих границ. Добро должно быть с кулаками, потому что зло границ не ведает. Оно считает себя справедливым, ничем не брезгуя для достижения цели. 

Я искала корень зла - и не нашла ничего другого, кроме присвоения права на чужую жизнь. 

Вор крадет чужое добро, считая себя вправе делать это. Хакер проникает в чужой компьютер, оправдывая себя желанием всё знать и контролировать. Он продает свои услуги либо программы-взломщики обычным людям, желающим обрести власть над чужой жизнью и достижениями. 

Агрессор всегда обвиняет в нападении страну, которую атакует. Дай человеку власть, и увидишь его истинное лицо – закон, не изменившийся со времен Адама и Евы.

Я потомственная лютеранка, но мне совершенно не стыдно за свою выходку под забором Олафа Олафсона. С этим убеждением я пришла в полицейский участок и вышла из него, подписав отказ от заявления на Арона Даниэльсона. Правда, случилось еще кое-что.

- Капитан, в нашем поселке живет человек по имени Олаф Олафсон. 

Харальдсон поднял кустистую бровь, не отрываясь от бумаг.

- Олаф Олафсон? Нет, такого человека нет у нас в поселке.

- А кто живет в доме № 8, - по соседству с моим?

Харальдсон замялся. На его круглом щекастом лице отразилось беспокойство и смущение.

- Оса, эта информация конфиденциальна. Мы не имеем права разглашать её без специального запроса. Надеюсь, ты понимаешь, о чём я.

- То есть, человек живёт у меня по соседству, держит нервнобольного пса, называется чужим именем, завладел «Велокофе»,-  и я не имею права знать, как его зовут?!

- Оса, «Велокофе» принадлежит Ингвару Бергссону. Документы о праве владения висят на всеобщем обозрении в кофейне. 

Харальдсон смотрит на меня пристально, чуть склонив голову. Арон смотрит на Харальдсона, потом на меня. Хлопает глазами, как ребенок, услышавший незнакомое слово.

- Почему же тогда этот человек….

- Оса, - голос Харальдсона становится еще мягче и терпеливее, - «Велокофе» закрыто. Уже несколько дней. Оно не работает. На дверях висит замок. Я сам заказывал там, а теперь звоню Уте. Только и всего.

- А кто же там… - я готова снова взорваться гневом, но Арон кладет свою руку на мою. Харальдсон укоризненно качает головой и подвигает бумагу для подписи.

Я вывожу подпись шариковой ручкой, будто робот. В голове скопилась вязкая каша, похожая на застывшую овсянку. Её остается выбросить прочь. Вместе с моим  пониманием правильного и неправильного. 

Единственное, чего сейчас хочется – скрыться в каком-нибудь подземном гроте. Похожем на яйцо. И вылупиться оттуда роботом. Без ощущений и эмоций.

Арон прав. Самоконтроль – единственный способ выжить, когда вокруг тебя всё рушится. Не дать эмоциям и панике поглотить способность здраво рассуждать. Но как я могу рассуждать здраво в условиях дикой бессмыслицы?

***

- Что будем делать, Арон? – спрашиваю на выходе из участка. Он оглядывается, чуть пригибаясь. Словно ждет удара из-за угла. Меня пронзает острое чувство жалости к сенегальскому еврею, боящемуся потерять обетованную землю. И чувство безысходности. От осознания того, что я могу остаться один на один с произволом Олафсона.

- Изучать законы Исландии, Оса. Если они нас не защитят, я буду вынужден защищаться сам. И поверь, найду способы. За которые даже не депортируют.

- Можешь рассчитывать на меня, - шепчу в его курчавое ухо. Арон мотает головой.

- Нет, я не стану тебя втягивать. Но всё, что считаешь важным – говори. Запоминай. Фотографируй. Записывай. Только не бросай в него камни. Пусть бросает он, а ты наблюдай. 

- Ты тоже ничего не знаешь об Ингваре?

- Ничего. Это правда, Оса. Сама помнишь, парень не спешил никого пускать в свою жизнь. Работал – и работал, законов не нарушал. Кофе вкусный, пирожки свежие. Что еще нужно честным жителям Вика?

Он усмехнулся, сел в свой пикап и помахал мне рукой. 

***

Я бреду домой. Впервые за долгое время не хочется туда возвращаться. Словно в нём поселились непрошеные гости,  оставив грязные следы  присутствия. Словно из каждого тёмного угла  смотрит жадная борода Олафсона и насмешливый взгляд Ингвара. Оценивающий меня, как фунт кофе или банку вишневого сиропа.

Нельзя поддаваться этому чувству. Если поддамся, если поверю в это и приму – я пропала. Это буду больше не я. И пока борюсь за право быть собой – остаюсь собой.

С каждым шагом я четко размечаю свою жизнь на реальность, домыслы и фантазии. На слова и действия. На ожидания и возможности. Делю все по пробиркам, словно ходячая лаборатория – отодвигая боль, страх и панику вглубь. 

Я не смогу бороться с новой реальностью по старым правилам. Но каковы будут новые – понять тоже не могу. И даже не пытаюсь их себе выстроить. Я могу принять существование Олафа, исчезновение Ингвара, завтрак из «Паровоза» вместо «Велокофе». Я не знаю, как жить без ценностей, в которые верю. 

Припев

Оса лежит на холодных камнях, глядя в сереющее небо. Собирается ураган, - сильный, злой, неумолимо сгущающий тучи. Ей как будто всё равно. Зачем идти дальше? С кем идти?

Ингвар погиб, его больше нет. То, что осталось – окаменеет без единого следа человеческой плоти. Если б она только знала…

Он знал. Он оказался на драккаре не случайно. Выспрашивал о ней у викингов, гребцов, пленников. Ловил каждое слово в её разговоре, хватаясь за нить, которая вела в пещеру. Она говорила и говорила, увлечённая складностью его песен. Смеялась и радовалась, вдохновленная возможностью сбежать от тени Олафа. Вдыхала каждое слово, будто глоток новой жизни. Подонок….

Дела говорят сами за себя. А не слова. Ему нужен был ключ, а Оса – просто цена его совести. Ничтожная цена. Потому что большую цену предложил Олаф.

Олаф, которого она когда-то любила больше жизни, а потом возненавидела. …

Олаф, который пришёл в селение, как человек, но обратился в берсерка. Искал её души, выл волком под порогом дома. Звал на луга, осыпал цветами. Снимал одежды, срывал путы её стеснения. А потом бросал, уходил в море и возвращался другим. Каждый раз другим. …

Она верила ему, даже когда увидела чужое лицо, в кустах, у луга. Оно мелькнуло на миг, а затем исчезло. Олаф отогнал его поцелуем. И снова исчез, - не читая ни одного письма, которые сам велел писать, пока его не будет.

Чужие лица многозначительно улыбались ей в лицо. Чужие уста передавали пожелания Олафа, его чувства и мысли. Оса исписывала поля старой пыльной книги, пытаясь найти хоть какой-то смысл в языке ветра. Его не было. Чужие лица лгали, а то, что она видела и чувствовала – жило отдельно. 

- Я такого не говорил, - хохотал Олаф, трепая ей косы. – Что ты себе надумала, ветреница?

Оса кричала на него и колотила в грудь – так же, как Ингвара в пещере. Олаф созерцал её, будто  представление, притопывая ногой. Снова выл волком под окном, когда она уходила навсегда. Изнурял селение допросами, сулил золото каждому, кто уговорит Осу вернуться.

И однажды вернулся сам, вконец озверевший. Тем сильней была ярость, когда Оса указала ему на дверь. К тому времени всё селение было на его стороне. Он сумел подчинить своей воле каждого. Всех, кто приютил осиротевшую Осу семнадцать лет назад. 

Тогда она и сбежала. Уговорила своих отпустить её за тайнами вулканов на далёком острове. Не надо было говорить о них никому…. Олаф узнал и опередил её. Узнал Ингвар – ему рассказали до неё. Свои. Те, кто считал, что маленькая Оса по-прежнему нуждается в опеке.

Вот и всё. А теперь надо возвращаться. Встать с холодных камней. Пусть Книга Лиц остаётся у Олафа. У Ингвара, у них обоих. Вместо Осы, проданной за ключ, не открывающий ни одной двери. Кроме оранжевой пещеры…

Куплет восемнадцатый

Размытые ценные вещи

 …кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской» 

Я снова ребенок, и слышу, как дедушка строгим, спокойным голосом читает Евангелие с кафедры. Мне представляется киднэппер с камнем на шее, которого сталкивают вниз с огромного Ноева ковчега. Тварь, не нашедшая пары. 

Стоп, Оса. Спокойно. Снова камни. Первобытный инстинкт мести может погубить всю суть сопротивления. Олафсон победит. Он воцарится в твоем мире и будет управлять его стихиями. Однако, стихии всегда были умнее людей….

Оставайся вулканом, Оса. Спящим вулканом под его порогом, пока не настанет день. И тогда земля заговорит сама. Ты и все, кто останется с тобой – сделают так, чтобы она заговорила. 

Возле дома Олафсона – тишина. Даже пёс не лает. С камеры сорван пластырь.

 Без единой эмоции, без лишнего взгляда прохожу мимо, глухая и слепая. На пороге спотыкаюсь о собственный телефон. Да что ж такое!

Увидев меня, айфон радостно заливается тирольскими напевами. Привычным жестом закрывая за собой дверь, смотрю на экран. Харальдсон.

- Оса, хочу рассказать тебе историю, - привычным поучительным тоном вещает в трубку. – До своей службы в полиции я собирал велосипеды. На фабрике в Рейкъявике. И однажды у нас произошёл спор в конструкторском бюро. Новая модель велосипеда была слишком затратной. Педали с турбоускорением отнимали много энергии ездока. Представляешь? Турбоускорение должно было облегчить управление велосипедом. А оно, наоборот, его усложняло. К тому же, при попытке спрыгнуть с велосипеда ездок непременно цеплялся ногой за выступающий турбоблок. 

Он замолкает, уступая мне право говорить.

- Капитан, я не понимаю, к чему вы клоните. 

- Повышенный травматизм, Оса. Риск гибели велосипедиста при экстренном торможении. Конструктору грозило увольнение за ошибку в расчетах. Он должен был ее исправить в кратчайшие сроки. Мы заявили выпуск новой модели, дали рекламу и не могли отказаться от своих планов. Тогда и решили автоматизировать тестовые испытания. Посадить на велосипед модель человека. Несколько дней и ночей мы провели за краш-тестами, пока не добились нужной эргономики. А потом смогли провести контрольные испытания на живых добровольцах. 

Он снова замолкает. Я не верю своим ушам. Вбегаю с телефоном в кухню, хватаю фирменную чашку «Велокофе», подаренную Ингваром. Разбиваю её об пол, топчу осколки, сметаю в мусорное ведро.

- Оса! – зовет телефон. – Оса! С тобой всё в порядке?

- Вполне, капитан. Чашка разбилась. Это всё, что вы хотели сказать?

- Христианские фильмы о семейных ценностях помогают выжить в трудные времена. Они нам очень помогали, когда мы были вынуждены ночевать в лабораториях. И знаешь ли, затраченные усилия окупились нашей фирме миллионными прибылями. Мы…

Отключаю телефон и сажусь на пол. Итак, он знает. Он в курсе всего происходящего. Более того, помог Ингвару закрепиться в Вике. И на досуге смакует подробности наших отношений, как мыльную оперу. Верней, лабораторную.

А сейчас пытается надавить на меня – по указке Олафсона и его команды. Чтобы я перестала сопротивляться и сделалась в их лавке фунтом сливочного масла. Мягкого и покорного под ножом баристы.

Снимаю блокировку с профиля Ингвара и с его чат-бота. Что ж, пусть пишет. Если осмелится писать что-то большее, чем запрос на услуги проститутки. Если за него осмелится Олафсон, который не любит оставлять следов. 

Лаборатория? Отлично. Краш-тесты? Замечательно. Только в роли лаборанта будет кролик, объевшийся человеческих гормонов.

Снова звонок. Номер не определен. Радостно хватаю трубку.

- Давно тебя не слышала, Олаф Олафсон. Ты уже залепил пластырем свой жирный зад?

- Оса, девочка моя, - голос воркует, как папа над колыбелькой дочери, - нельзя говорить такие плохие слова. В сказках пишут то, чего никогда не случится на самом деле. Авторы просто фантазируют о лучшем исходе привычного порядка вещей. Одна только мужская ревность способна погубить все сказки, которые рассказываются на первом свидании. Все, Оса! И превратить их в ежедневный кошмар. Ингвар – не исключение. Не составило ни грамма труда уговорить его на сеть. А как ты думала? Одинокая красивая женщина с историей жизни. С мужчинами, которые под видом научных исследований добиваются её внимания. С огромной базой знаний в готовом виде. Без копания в энциклопедиях и онлайн-библиотеках. Чистая, отборная практика плюс масса ценных идей. Из фанерного ящика.

Я молчу. Открытая Америка слов Харальдсона дополняется мелкими деталями. Реквизитом, добавляющим реализма театральной сцене. 

- Ты думаешь, почему он оскорбил тебя? Разве равнодушный человек сделает это? Да ему должно было плевать, полностью плевать. После того, как получил желаемое. Ан нет. Люди всегда хотят большего, чем им положено. Он получил во владение весь мир, все его возможности. Остался маленький незавоеванный островок. Оса Мирдальсйёкюдльдоттир. Она бесит правильностью, раздражает детской наивностью, возмущает непредсказуемостью мышления и поступков. Она так притягательна, эта маленькая взрослая Оса. Уж я-то знаю. Только ценю это больше, чем Ингвар.

Я выдыхаю – шумно и медленно. Так, чтобы он слышал дыхание вулкана.

- Олаф Олафсон, - говорю стальным тоном. – Да, Ингвар поступил отвратительно. Да, он захотел многого. Купил по сходной цене, струсил и сбежал. Как видишь, я не нуждаюсь в твоих пояснениях. И не нуждаюсь в том, чтобы ты утешал меня. Потому что ты во сто крат больший подлец и трус. Ты плодишь таких Ингваров из молодых людей…

…- с размытыми ценностями, - перебивает он. – Потому что если бы у него были твои ценности,– он никогда не пошел бы на такой поступок. Он бы сейчас сражался рядом с тобой, за тебя. Если бы действительно любил тебя, а не хотел заполучить, как ценную вещь.

- Иди в задницу, Олаф Олафсон. И не забудь заклеить за собой пластырь.

Отключаю телефон полностью и ухожу в спальню. Дрёма подкашивает так, что я еле понимаю, куда нужно класть одежду. 

Засыпая, думаю о крохотном уголке души. Куда не доберется ни одна система слежения. Там остается кусочек реальности, в котором всё хорошо. Крохотный, но такой тёплый, мягкий и нежный, как новорожденный котёнок. Он еще не вырос в большого, хищного, своенравного кота. В этом уголке души нет времени. Оно застывает и сворачивается вокруг котёнка мягким одеялом. И только этот кусочек былой реальности позволяет молиться Богу. За то, чтобы всё обошлось хотя бы немного лучше худшего.

Припев

Оса входит в Солёную пещеру. Пытается обнаружить следы Олафа. Следы всех душ, которые он погубил в гонке за золотом. 

Они смотрят на неё со стен. С наскальных рисунков, с надписей, выбитых топором. Оса берет обломок меловой породы и рисует сама. Вспоминая всё, что говорили ей чужие лица там, в селении. Как они говорили. 

Да, она поняла язык ветра. Язык лжи, ведущей в глубины Оранжевой пещеры. Когда чужие лица становятся одним лицом, ищущим новых лиц и душ.

До встречи с Олафом эти лица были обычными людьми. Жителями её селения, которые собирались вместе у костра. Жарили мясо, смеялись, хлопали друг друга по плечу и пели песни бродячих скальдов. Договаривались о будущих походах, войнах и поиске неизвестных берегов. А потом заговорили в один голос…

Можно ручаться: сейчас они говорят голосом Ингвара. Или сразу двоих, начавших жестокую игру против беглянки. Ингвар – Олаф, Олаф – Ингвар. Перекидывание тряпичного мяча, с чужими лицами в кустах, восторженно бросающими кости. 

Два призрака двух пещер. В бесконечной ленте одиночества, среди чужих лиц. Говорящих голосом Осы. То, что она никогда не говорила.

- Оса, - знакомый голос. Арон! Она оборачивается, роняя мел на камни.

- Ты видела? Олаф собирает армию.

Она кивает, всхлипывает. Слезам так тесно в её душе, что они выливаются из глаз потоком.

- Этого не остановить, Арон…. Скоро всё селение будет здесь. А может быть, все наши земли. Те, в пещере, не слышат, не понимают меня. Гонят прочь, и говорят совсем не то, что нужно. И каждое моё слово разбивается о них, словно о камень.

- Оса, ищи слова, которыми они говорят. Может быть, так мы выведем их обратно. И завалим пещеру камнями, чтобы больше никто туда не вошёл.

- Арон, если мы начнём говорить их словами, то превратимся в них. Слова и есть ключ.

- Не слова, но последовательность слов. Сами по себе слова ничего не значат. Разбей лёд – и будут осколки. Собери осколки – получишь целую льдину. Выложи в другом порядке – будет новый узор, новая форма. Ищи слова, Оса. С них начинался этот мир. Знаешь, из чего состоит снежинка?

- Из сотен маленьких снежинок. Я видела. Смотрела сквозь большой, круглый кусок льда. 

- Вот так. А если мы найдем слова, способные связать множество маленьких снежинок в одну, большую? И упадем им, как снег на голову? 

- Если тепло не действует – может, подействует холод…. 

- Пробуй, Оса. Иначе весь мир превратится в один огромный вулкан.

Куплет восемнадцатый. 

Вавилонская башня

Как всегда, просыпаюсь медленно. И какое-то время парю между глубоким сном и реальностью. Мой сон не был цельным и связным. Он лишь давал отдых и кружил перед глазами обрывки. Мыслей, картинок, записей. Как будто перевернулся фанерный ящик, а ветер на пляже разметал всё содержимое.

Телефон ворчит звуком сообщения. Открываю, просматриваю – ничего. Ни в СМС, ни в мессенджерах. Впрочем, я и не жду ничего. Уже есть всё, что нужно. Всё, чтобы собрать из обрывков новый мир. Новое лоскутное одеяло. Подобное тому, под которым я сейчас лежу и не хочу вылезать.

Смотрю в профиль Ингвара. На свежее фото собачьей своры, что рыщет по заснеженной долине. В его лицо, ничуть не изменившееся после исчезновения. На его скупые записи «до» и «после». На поток новостей в ленте, где почти никогда нет ничего стоящего. На фото Ингвара у себя в телефоне. Из публикации на сайте Вика. Он прислал его мне, вместе со ссылкой на статью. Попросил оценить, - раздосадованный непонятно чем. 

Тогда я была удивлена. Ведь нужно гордиться публикацией на городском портале. Рекламой для многочисленных туристов. Оказалось, он забыл в пылу работы протереть кофе-машину. И нерадивый редактор выложил это фото, ничуть не позаботившись о коррекции.

Я тоже публикуюсь на портале Вика. В разделе о туристических достопримечательностях. Поэтому зашла в админку и, задействовав скромные знания графического дизайна, подправила фото. Редактор всё равно ничего не заметит. А Ингвар – да.

До сих пор не знаю, правильно ли он меня понял. В тот день Ингвар просто привез кофе и уехал, ссылаясь на кучу дел. А я полдня грызла себя за бестактность. Другая бы сказала, что фото замечательное, что переживать не о чем, что…. Сколько всего наговорила бы Ута! Но только не Оса Мирдальсйёкюдльдоттир, которая молча ткнула его носом в ошибку.

Мама права, я безнадёжна в обращении с мужчинами. Смеюсь, как всегда при этой мысли. До слёз, потому что фото Ингвара в моём телефоне – единственный настоящий обрывок прошлого. И я кладу его в свой фанерный ящик. Туда, куда не доберется ветер и волосатая лапа Олафа.

Звонок в дверь. Странно. Я никого не жду. 

Смахивая с глаз остатки дрёмы, плетусь к двери. Из глазка на меня смотрят фиолетовые волосы. И лицо парня, чем-то похожего на Ингвара.

- Привет, я Ульмар. Из «Велокофе». Ваш завтрак.

Так. Спокойно, Оса. Что бы ты ни обнаружила – сохраняй спокойствие. Я открываю и внимательно смотрю в бледное, скульптурное, почти бескровное лицо пришельца.

- Вы работаете в «Велокофе»?

- Да. Я брат Ингвара. Ульмар Бергссон. Ваш завтрак.

Он протягивает мне пакет с логотипом-костью. Я поднимаю старые каминные щипцы у  порога. Лицо Ульмара по-прежнему не выражает ничего. 

- С вас семь евро наличными.

- Послушайте меня, брат Ингвара, - говорю тихим, свистящим шепотом, - у вас есть резиновые перчатки?

Ульмар смотрит на меня всё тем же взглядом без выражения.

- С вас семь евро наличными.

Я беру щипцами пакет с завтраком и внимательно смотрю на него сверху донизу.

- Пакет надорван по шву, брат Ингвара. А должен быть герметичным – по регламенту о предоставлении услуг «Велокофе». Примите возврат.

В ту же секунду пирожок и кофе падают на порог. Из пакета, полностью прорванного по нижнему шву. Под треснувшим стаканом расползается тёмная лужа. Обертка пирожка окрашивается густыми потеками вишневого сиропа.

- Ну, вот видите, - говорю ему в тон. – Как я могу оплатить некачественную доставку? К тому же, теперь вы должны мне за уборку. Или всю эту дрянь с порога слижет ваш пёс?

- С вас семь евро наличными, - синеватые губы Ульмара шевелятся всё с той же частотой. Олаф подвывает на мотив Луи Армстронга «What A Wonderful World». Я отвешиваю Ульмару любезную улыбку и захлопываю дверь.

Захожу в компьютер, ища уведомление от Рейкъявикской лаборатории природных катаклизмов. Есть, посылка получена. Исследование займёт кратчайшие сроки. Послезавтра мне на почту придёт ответ. На физическое почтовое отделение посёлка Вик.

***

Погружаюсь в анализ активности Кракатау за 1883 год. Мысль о Саре болезненной иголочкой пробегает по сердцу, но я отодвигаю её подальше. До времени. До того времени, когда Сара Коул снова станет Басарьей Пасокпукди. Хотя бы на полчаса.

До того времени портрет Сары хранится в моем фанерном ящике. С надписью «Руками не трогать».

Увлеченная, перескакиваю на раздел о Санторини. 1950-й, январско-февральское извержение. Гарри Трумэн приказывает начать выпуск водородных бомб….

Господи, я же совсем забыла про Пауэрса. Бедняга… Интересно, он в курсе, что Сара вышла замуж?

Да, я в курсе. 

Получаю это сообщение сразу же, как только включаю Скайп. 

Ничего не говори, Оса. Не надо меня утешать. Слышишь?

- Да, - отвечаю, как только установилось соединение. – Джон, тётя Гудрун благодарит за поздравление.

- Сердечные пожелания добра.

Голос Джона непривычно глух. Мои слова застревают в горле. Хочу сообщить о Санторини, но не знаю, с чего начать.

- Начни с Кракатау, - просит Джон с еле заметной ноткой мольбы. 

- Окей, Джон, - я сглатываю ком и начинаю. – В 1950-м Кракатау начал расти. Примерно на 13 сантиметров за неделю….

- Оса, - голос Джона становится еще глуше, - неужели эти чёртовы сантиметры имеют такое значение? Неужели ради них ты позвонила в полдень, когда у меня кипят колбы?!

Он издает странные звуки, как будто давится гамбургером. Шумно всхлипывает и чертыхается, а потом вываливает мне в ухо поток брани. 

- Какого дьявола?! Грёбаный ублюдок! Мать его за ногу, объясни мне, Оса, чем вы, бабы, думаете, когда подписываете это долбаное заявление?!! Оса, выходи за меня замуж, а? Вот прямо сейчас выходи. Онлайн-регистрация брака уже разрешена. Давай, профессор, ну чего тебе стоит?

- Джон, прекрати истерику, - говорю ледяным тоном. – Если тебе нужны объяснения, гипотезы, версии – пожалуйста. Если ты хочешь наорать на меня вместо Сары – лучше позвони Коулу.

- Какие, к черту, гипотезы, когда факты налицо, - Джон шумно вздыхает. – Вот она, реальность, не требующая доказательств. Ничего, кроме постфактума. Оса, я всегда был уверен, что подобное должно сходиться с подобным. Как у этого твоего Ноя – каждой твари по паре. Что Пьер Кюри должен жениться на Марии Склодовской, Николай Гумилёв – на Анне Ахматовой….

- … Агата Кристи должна стать женой лётчика, а потом всю жизнь писать детективы, - заканчиваю я. – Джон, я давно поняла, что жизнь не укладывается в пробирки. Социал-демократ Коул больше, чем профессор Коул. А Сара не столь фанатична, как мы с тобой. Она стала бы прекрасной лаборанткой для тебя. Даже аспиранткой, но никогда бы не закончила свою диссертацию. Однажды она использует её в качестве обёртки для рыбы по-тайски. Вот и всё. Ещё вопросы есть?

- Есть. Почему не я?

- Могу ответить, почему не я и ты, Джон. 

- Давай. Убей меня своим горным правдорубом. Мне не придётся пить лабораторный яд.

- Перед тем, как предлагать девушкам руку и сердце – научись вовремя менять одежду, мыться и бриться. Или держать бороду в порядке.

- Значит, гамбургеры здесь ни при чём? – голос Джона сияет надеждой.

- Совершенно ни при чём, как и сантиметры. 

- Я куплю себе костюм, - Джон возвышает голос. – Я пойду в парикмахерскую и в барберную. Я закажу новые очки….

- Лучше приведи в порядок старые. Удивляюсь, как ты можешь в них что-то видеть.

- Оса, я буду начищать до блеска домашние тапочки….

-  А вернее, этим займется Сара. Уж я-то тебя знаю, Джон Пауэрс. 

- Я устрою ему Перл-Харбор, этому тасманскому дьяволу!

- А вернее, Хиросиму и Нагасаки. Джон, давай немного подождем с обменом демократиями. Просто подождём. И займемся нашими вулканами.

- Окей, Оса. Теперь у меня есть мечта. Умеешь окрылять, будущий доктор философии. Тебя понял, держи меня в курсе о здоровье тёти Гудрун. Очень беспокоюсь!

Он отключается, и я облегченно вздыхаю. Случилось хоть что-то хорошее – стало быть, день начался.

Звонок на айфон. Лениво беру трубку.

- Госпожа Мирдальсйёкюдльдоттир, вы не устали разрушать мои рекламные щиты?

-  А вы наконец-то выучили шкалу Саффира-Симпсона. Я рада. Олаф Олафсон, у моего порога до сих пор кофейная лужа.

- Там уже чисто. Чище, чем у вас в голове. Чего вы хотите, Оса? Чтобы я прислал вам настоящего Ингвара?! Так я пришлю. Вы только скажите. Любое желание!

- Увы, самозваный бог, единственное, на что вы не способны – прислать мне настоящего Ингвара. Вместо него можете прислать пакеты на лабораторный анализ. Ваш плохо склеенный выплодок не способен справиться с технологией двойной герметизации. Не говоря уже об алгоритме работы с клиентами. У него баги, Олаф Олафсон. Можно сказать, критичные.

- Знаете, Оса, - голос Олафсона растягивается и снижается до гудения, - выбросьте вы этот свой Голливуд. Сотрите, как старые, ненужные фотографии. Заблокируйте трейлеры и анонсы. Потому что фабрика розовых соплей пичкает вас фиолетовыми чупа-чупсами. О том, как в одиночку сажают космические корабли в ядерную зиму. Как одной левой расправляются с подземными монстрами. Ах да, там еще есть лазерная пушка. Для наскального Рэмбо. 

- Я смотрю кино без 3D-очков, Олаф Олафсон. А вы сделали на них неплохой бизнес, чтобы потом читать телефонные морали. Предпочитаю шлем викинга, который не дополняет реальность. Он – всего лишь функционал. Чувствуете разницу?

- Вот почему степени в науке любого толка начинаются с доктора философии. Можете не продолжать. Я подал иск против Арона Даниэльсона. Вашего друга, который продал мне партию бракованных пакетов. И если выяснится, что условия хранения не соответствуют заявленным…

- У таких, как вы, весь мир бракованный. Я бы советовала вам подать иск против себя самого, но этой личности давно не существует. А ломать ваши щиты я не устану. И лично возьму на анализ пакеты Арона. Как свидетель.

Трубка стонет прерывистыми гудками. Отключаюсь, иду в душ. Нужно привести себя в порядок и отправляться к Арону. На пороге душевой вспоминаю картинку из профиля Ингвара. Ту самую, с осами. Застываю с тапком в руке. Ошарашенная чувством, которое упорно прятала в себе. Если бы реальность хоть на йоту была другой…. 

Она такова, какая есть. Открываю воду и переключаю душ в режим гейзера….

Припев 

- Турли-турли-турли-ду...

- Во-во, - Морено откинулся на кушетку поудобнее, чтоб не так саднило ноги. - Сколько банок кетчупа осушено сегодня?

- Девятнадцатая. У меня острая нехватка гемоглобина.

- Я б так не сказал. 

- Окей, но вам даже и подумать в голову не пришло....

- Так тебе хочется замуж за республиканца или демократа?

- За обоих, но любви к двоим не существует.

- Отчего ж? Особенная разновидность данной любви зовется восьмеричной страстью.

Оса замолкает и упирается взглядом в стену, за которой уже репетируют.

Куплет девятнадцатый

Глупец, еще глупее

- Почему же вы остановились, Оса?

Минуту молчу в трубку айфона. 

- Я же хотел прислать вам настоящего Ингвара. Как вы просили.

- Когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и, не находя, говорит: возвращусь в дом мой, откуда вышел; и, придя, находит его выметенным и убранным; тогда идет и берет с собою семь других духов, злейших себя, и, войдя, живут там, — и бывает для человека того последнее хуже первого.

Минутное молчание.

- Дочь сына пастора. Оса, я всё понимаю. Как вам нелегко посвящать кого-то в свою внесексуальную жизнь. Это реальность, Оса. В ней больше нет ничего вашего. Ничего тайного, что не сделалось бы явным. Вы можете представлять себе кого угодно. Брэда Питта. Анджелину Джоли. Сенатора Роберта Кендеди. От перестановки мест слагаемых сумма не изменится.

- Изменится, Олаф Олафсон. Потому, что я умею отключать воображение – это раз. Потому что ваши лабораторные опыты по сексуальной телепатии меня не интересуют. Это два. Оставьте их для своей фабрики звёзд.

- А три? У вас обязательно должно быть три, Оса.

- И третье. Начните, наконец-то, собственную жизнь. Или всё, на что вы способны – наблюдать за спариванием лабораторных кроликов?

Молчание, кряхтение. Наконец, Олафсон подает голос. 

- Оса, прошу тебя. Не обращай внимания ни на кого. Только ты и я.

Голос Ингвара. Я сажусь на мокрый кафель ванной. И еле удерживаю свой разум на грани здравого смысла. 

У меня нет сил говорить. У меня отключается слух. Ингвар и Олафсон. Ульмар и Ута. Две головы над экраном телефона, в переплетении розовых и фиолетовых прядей…. Харальдсон. В полицейском участке во время обеденного перерыва. Кофе, пирожок и экран планшета….

Меня скручивает приступ тошноты. Айфон падает на кафель, но продолжает что-то говорить. Затыкаю микрофон и лежу на холодном полу до тех пор, пока приступ не утихнет. Он уходит первым, а чувство брезгливости продолжает витать во влажном воздухе душевой.

Единственное, на что не способен Олафсон – вернуть настоящего Ингвара. Того, что живет на фото в моем телефоне. Того, что я сшила сама, из лоскутков нашего времени.

Тот Ингвар мог бы накрыть меня своим телом и защитить от взглядов, проникающих сквозь стены. Мы бы показывали средние пальцы забору Олафсона, опутанному невидимой колючей проволокой. Мы бы забрались в фанерный ящик, оставив тела снаружи. Вместе с чужой завистью, подлостью и похотью.

А этого Ингвара я не знаю. И знать не хочу. Я больше не отвечу ни на один звонок Олафсона. За меня будет говорить земля, небо, воздух и вода.

***

Поднимаюсь, бреду одеваться. Арон ждёт, хотя еще не знает об этом. 

Иду по улице обычным шагом, упиваясь каждым вдохом ветреного воздуха. Каждой привычной картинкой. Белая церковь с красной крышей, на холме возле моего дома. За ней – пасторское кладбище и могила моего деда. Чёрный песчаный пляж и скалы Рейнисдрангар. Вечнозеленые изгороди, сады камней и овечки, безмятежно лежащие на проезжей части. Хочется взять маленького барашка и пронести с собой в обнимку до самой окраины. Пожалуй, Вик – единственное место, где овца стала священным животным.

Арон стоит на пороге супермаркета, приложив руку козырьком ко лбу. Завидев меня, широко улыбается и машет.

- Давай, давай! Жду, не дождусь. Как тебе пакетный фокус?

- Арон, ты же учил меня быть осторожной. А сам что делаешь?

- Да ничего незаконного. Пусть жалуется производителю. Я всего лишь перекупщик. Торгаш – или как там говорят?

Он заводит меня в супермаркет и кивает на складское помещение. 

- Все пакеты в полном порядке. И условия хранения идеальны. Я законопослушный гражданин, Оса. Сегодня получил паспорт. 

Он достает с полки бутылку водки «Рейка» и банку «Кока-Колы», разливает по пластиковым стаканчикам.

- Уверен, что моя лабораторная помощь не нужна?

- Оса, ты в данном деле – заинтересованное лицо. Понимаешь? Ну вот и славно. Пей. Учёному мозгу не повредит. Даже наоборот, немного вернёт к реальности.

Проглатываю залпом полстакана и вытираю губы. Арон протягивает салфетку.

- Бармен из меня так себе, но уж как есть. Нам, Оса, предстоит сделать много невозможного. Если уж пожар на складе может стать нашим слугой, то всё остальное – и подавно. Бери коробки. Сколько хочешь. Тележку пригонишь потом. Или Сэм с Руви заберут. Катаются на них по Вику, представляешь? 

Хохочет и доливает коктейля в мой стакан. Раскрывает пачку крекеров. 

- Солёные, как ты любишь. Вовсе не улыбается толкать на тележке бесчувственное тело. Кстати, как у тебя дела с алкоголем, Оса?

- Неплохо. После Петропавловска, можно сказать, отлично.

Вспоминаю свои тщетные попытки организовать хоть какое-то подобие работы в камчатской лаборатории. Фиаско всегда заканчивалось празднованием. Юбилея, Дня строителя, рождения котят, выпуска новой газеты или развода старшей лаборантки с младшим научным сотрудником. После месяца камчатской командировки я подумывала обратиться в клуб анонимных алкоголиков. Отговорил, как ни странно, Джон Пауэрс.

- Да брось ты, - заявил безапелляционно. – Тоже мне, Бритни Спирс. Ещё голову побрей и пеплом посыпь. Оса, по шкале Саффира-Симпсона ты однобалльна. А я со своими четырьмя должен стать президентом Антиалкогольной ассоциации, который в каждом человеке с бокалом видит повод выпить.

Петропавловск. Камчатский. Полночь. Где это?

- Три часа дня по московскому времени. Столичная.

- А, ну русской водкой я не торгую. Защита экономических интересов Исландии! Прошу внести в протокол.

Арон поднимает палец и заговорщически улыбается. 

- Капитан Олафсон внесет, - вздыхаю. - И раздаст всем покупателям шлемов дополненной реальности. В качестве инструкции.

Арон со смехом хлопает меня по плечу и толкает к тележкам с пустыми коробками. 

Припев

- Да какое, какое. Совсем больное.

- То есть? - Оса рассматривает мокрое, грязное, неподвижное тело Ингвара. Оно раскинулось на песке, будто морская звезда после шторма. Олаф стоит рядом, в длинной холщовой блузе, ворочает тело веслом и озабоченно шепчет себе что-то под нос.

- Я так старался, так старался.... Он очень умен. Вот если б его на горячий песочек положить....

- Он разобрал мой драккар.

- Тю, - Олаф переворачивает тело Ингвара ничком, словно блин комом. - У него есть брат-близнец, я сам его сделал. Я их отец. Удивлена?

Он заржал на весь пляж, глядя по сторонам в поисках зрителей из соседней деревни....

- Трагикомично, - вздохнул Морено, перелистав тетрадь. - Сатурниада из прошлого.

- А разве она не повторяется из года в год?

- Изо дня в день, но у тебя фокус.

- Хотите залечить мне его?

Куплет двадцатый

Эвернот и Сарины очки

- Да вот же оно, - Сара с глухим стуком поставила коробку на свежеотшлифованный пол. - Какая красота! Коул так не умеет. Он всегда загоняет себе занозу с первого же разгона.

- Джон просил написать.

- Да-а? - ее глаза разгораются, она влезает в мой Скайп и долго хихикает, читая контакт за контактом. - Кто из них Джон?

- Кто-то, непохожий на себя вчерашнего.

- У меня хранились заметки в Эвернот. Я все их потеряла и не хочу искать, потому что знаю, где искать. У меня сложилась куча версий о том, почему Джон больше не Джон, а меня обозвали китайской проституткой.

- Дура. У него же мама!

- Ах, да. Мама. Как я могла запамятовать. Мама из другого пофигистического лагеря.

Сара отчаянно роется в моем холодильнике, затем извлекает оттуда, наконец, свою правую ногу и ошеломленно глядит в мое ничего не отображающее лицо.

- А где морожено? Он же обещал морожено, когда я прилечу!

- Хочешь, закажем у Ульмара.

- А кто такой Уульмар? - Сара озабоченно хватает меня за похолодевшие руки. - Может, помилуем его, и он сам все расскажет?

Ну вот. Она опять. И что я теперь буду делать с ней? Она перероет весь мой дом с лупой. Будет носиться от кухни до спальни на втором этаже и обратно, будто кошка, взвинченная валерьянкой. Хотя... .

- Не надо. Я его уже помиловала. Напиши Джону, он очень ждет.

- Не хочу, - надулась Сара. - Соскучилась по Коулу. Он так забавно поет песни в душе. "Раструляля и траляля...."

Я отбегаю от окна, приложив ладони к глазам так, чтоб пес мне в них не смотрел. Олафсон куда-то уехал, и его Олаф повадился есть мои биточки вместе с салом, перцем и еще какой-то корейской приправой, которую Сара приготовила по сингапурскому рецепту.

- Давай превратим его в мужика, - Сара сдернула с вешалки мой ремень от джинс. - Всего лишь пару кругов вокруг дома, и твой пол будет отлакирован. Хочешь?

Я отпрянула, глядя на ее наманикюренную руку с ногтями цвета ультрафиолет.

- Ла-адно, - вздохнула Сара, косясь на глупо скулящего Олафа. - У меня очки. И пенсия по инвалидности.

Она взяла в углу веник и стала аккуратно мести соринки от шлифовки.

- Жарко тут у вас. Не то слово?

Я отчаянно замахала руками, рванула в дверь и отвязала Олафа от будки. Он счастливо взвизгнул и чуть не унес меня до мансардного окна, куда доскакивал безо всякого разгона.

- Представляешь, я хотела пристрелить Ингвара, - шепчу ему на ухо, - и непременно пристрелила б, если б не Ульмар. Он все-таки его брат, а не хороший двойник. То есть брат брата, когда надо сделать брата. Он один, один в один.

Олаф тявкает, крутясь вокруг моих ног, будто лиса в поиске курей.

- Кур, - вещает безмолвно, - Осенька, надо говорить "кур".

И я вожу его вокруг дома ровно столько, сколько он готов перебирать лапами без устали.

Припев

- А потом что случилось? - Морено заговорщически хватает меня за рукав.

- Война, конечно.

- Естественно. Все закономерно. Я так и подумал. Однако, как здесь оказался я?

- Из книги мудущего, конечно.

- Конечно, конечно. А как твоей душе теперь угодно отсюда пролезть обратно?

- Может, трубопроводом?

- Бесполезно, я пробовал. Задница застревает сразу же. 

- Тогда по трапу.

- Ой-ой. Тебя подстелят. А меня заставят ходить по тебе ногами.

Оса осматривается в стандартном поиске Ингвара, но им уже и не пахнет на колее. Морено кладет свое тело на ступеньку, по которой, как правило, лезут с букетом и падают от резкого разворота прожекторного луча.

- Кто с кем воевал, позволь узнать?

- Войска ее и его,

Но в них находился кто-то из целвеков,

Только в такое запрещено верить,

Потому что надо убить побольше

Мужчин и женщин из целвеков,

Чтоб целвеков больше не произошло.

Ведь каждая на свете война

Случается из-за целвеков, 

У коих что-то стряслось

В генетической цепочке подвида "целвек".

- Скучно, - вздыхает Морено. - Я это уже слышал. 

- Только вы ж не убейте кого-нибудь.

- Кто, я?!!

Куплет двадцать первый

Ливстрим и реактивное движение

- Оса, ты можешь меня любить или не любить. Но должна знать одну важную вещь обо мне.

Я молча слушаю. Даю возможность Коулу произнести речь live-stream.

- За что я громлю радикалов? Здесь, в Австралии, по всему миру? Радикалы – настоящие враги любой державы. Хуже, чем внешние. Найди кучку оголтелых ревнителей идей, и можно не вести войну. Они проведут её за тебя. Рассортируют собственный народ. Разделят и рассорят его между собой. Сами устроят провокацию, а потом будут с гестаповской пристальностью смотреть, кто на неё поддался. И жадно выдёргивать из толпы. Патриотизм не имеет ничего общего с радикализмом. Скажи, когда твой дом окружат – будешь ли ты вместо того, чтобы отстреливаться, искать врагов среди своих?

Я отрицательно качаю головой. Глаза Коула под очками вспыхивают, как два факела. 

- А ты ищи! Отстреливайся, но не забывай о тех, кто вносит разлад в твою маленькую армию. Собранную с таким трудом, из разных людей с разными судьбами. Если поставить на одну чашу весов Иуду Искариота и Торквемаду – я, право, не знаю, какая чаша перевесит. Впрочем,  далеко не ходи. Лютер и Кальвин тоже начинали с реформаторства. 

Молчу. Крыть нечем, хоть я никогда не ставила Христа на место Лютера или Кальвина.

- Радикалы – собаки, подобные твоему соседу Олафу. Их держат на цепи, чтобы они лаяли в нужный момент. Ослабь цепь – и государству конец. Бизнесу, связям, дипломатии. Всему, что помогает предотвратить очередную вспышку в горячей точке. И да, среди радикалов ты никогда не встретишь по-настоящему талантливых и умных людей. Весь их талант заключается в умении сортировать и отбраковывать. Скинхэды, антисемиты, террористы – всё это выплодки радикального сознания без палитры в голове. 

- Чёрно-белый ЛСД-телевизор? – смеюсь я и слышу хихиканье Сары за спиной мужа. Коул вежливо прокашливается и поглаживает бородку.

- Можно сказать, да, хотя такой модели в природе не существует.

- Существует, - пищит Сара. – Когда ЛСД-телевизор сломался.

- Крошка, у нас сломался телевизор?! О чёрт, ч-чёрт, я же говорил тебе, нужно вовремя стирать с него пы…

Связь прерывается. Я лежу лицом в стол, не зная, смеяться или плакать. Бедный Пауэрс! Горемычный республиканец…. Если он узнает, что ради Сары нужно сменить полюс, то застрелится из своего шестизарядного. Наука не должна потерять великого геофизика из Техаса. Хуже нет, чем улететь в иной мир на крылышках Сквоша….

Лаборатории реактивного движения продолжают изучать ураган "Анна". И яд сахар, когда фонд должен знать, как согласиться против того, что является оппозицией. Человек без убеждений вечно в пути, Оса, потому я предпочитаю быть в пути, чтобы мои убеждения становились еще крепче. Крахмал - умный враг, желанный враг, Оса. Арон сказал: "Никогда не держи во врагах дураков. Лучше держи врага в дураках, но зачем? Так приятно поговорить, когда оба дураки. Особенно, когда говорить больше не о чем".

Телефон опять звонит, но это не Сара. И даже не Коул.

- Оса, вам нравится? Сегодняшний выпуск Фейсбука с ретвитами? Чистый Мао, просто идеальная подборка. Мы очень старались.

- Вы не можете на это повлиять.

- Ага, как же. Это влияние существует давно, и даже в вашем уютном, избушном первом классе школы. Одни сочиняют, другие переписывают. Ваша теория связи вулканов и катастроф не стоит и выеденного яйца, Оса. Вам её навязали. У вас её оттяпают точно так же, как это делают со множеством соискателей по всему миру. Вы сделали очередную черную работу, девочка моя, - только и всего.

Что ж, пусть лопочет, пока не надоест. Я уже это слышала. Моя теория, и вправду, не стоит выеденного им яйца, потому что ничего не предсказывает.

- А куда вы уехали, Олафсон? К семье? К троим с ларца, одинаковым с лица?

Он тщательно прокашливается в трубку и шумно вытирает нос.

- Я не привык к вашему климату. А Ингвара не существует. Он, если хотите, трансчеловек, и даже не в смысле пола. Считайте, что вас навещали инопланетяне. И оставили в ледниках центр связи с планетой Сегодня.

Врет, ибо я ещё не настолько сошла с ума, чтобы не отличить мужчину от женщины без превращения модели в витрувианского человека. Она ещё вертится. Да, вертится.

Врет, ибо я ещё не настолько сошла с ума, чтобы не отличить мужчину от женщины без превращения модели в витрувианского человека. Она ещё вертится. Да, вертится.

- Вы? Центр связи?! - теперь я начинаю хохотать и шумно шмыгать носом. - Она же делинквентна! То есть, обладает системной ошибкой - неспособностью к установлению продуктивных связей. У вас что-то  рухнуло. В очередной раз, как жратва из пакетика с экологически чистым клеем. И вы пытаетесь спрятаться от позора, а не замести следы. 

Он вздыхает, чем-то тарахтя. Неужели строит на печатной машинке завещание своим трансдетям?

- Ну хотите, вот вам еще. Толпа крестоносцев, сдвинутых на ку-клукс-клановских лозунгах. Так надо, Оса. Их больше никак не заставишь заниматься чужими проблемами. А у нас получается. Странно, что вы ещё не с ними.

- Я вообще не понимаю, о чём они говорят, эти ваши христоубийцы. Вы их сотворили, вы их поощряете, и вам же терпеть от них, - а я не хожу на собрание развращённых. 

Олафсон молчит, шумно прихлебывая. Громко чавкает, что-то жует и сплевывает. Надеюсь, мимо трубки, ведь он - отец Гамлета.

- Ну, тогда блаженствуйте. Ваши собратья по разуму тщательно изолированы друг от друга. Да, дорогая Оса, технологический рай именно таков. Рай без слов. Совсем как у вас в Библии.

Я молчу, осознавая масштабы райского ада. Представляю, как группа немногочисленных энтузиастов собирается в разговорные гетто. Туда, где они могут остаться самими собой.

- Я даже знаю, о чём вы думаете, Оса. Как это ужасно. Как  противоестественно, - или что вы там, ученые, говорите в таких случаях? И тем не менее, это прекрасно. Потому что жители технологического рая лишатся необходимости говорить, думать и выбирать. Противоречить, спорить и воевать. Настройки будут одинаковы для всех. Идеально единообразны. Слушай команды, передавай команды. Принимай команды, выполняй команды. Разве это не счастье?

Я молчу, продолжая думать. 

- Вот смотрите - сверхценная идея, запредельное торможение. Всё! Винт, разгон, шатдаун, мелтдаун. И нет больше ничего, никакой внутренности. Там одни призраки. Муж дома не слушает, жена видеть не может, - брейндаун! И что? Он или она, но лучше сворой, идут в Сеть разносить мозги по вашему же собственному выбору. Мы обеспечиваем им даже возможность спарринга. Бьют свирепо, никого не жалеют. Религия - это хобби, Оса. Главное, в нужный момент указать, кого. 

Хотелось бы знать, зачем он всё это рассказывает мне, но что ж, пусть поговорит. 

- Оса, вы ментальная мазохистка. Думать – это больно. Все прекрасные мысли, теории, концепции на Земле заканчиваются одним. Конфликты, война, кровь и смерть. А в технологическом раю все сольются воедино. Там не будет заговоров и смут, потому что каждый житель рая будет думать, как его хозяин. И больше не останется вопросов: «О чём вы думаете?». Вы ведь так не любите этот вопрос, дорогая Оса?

Я молчу, понимая, насколько счастлива сейчас. Именно в эту минуту. В том месте, где живёт моё Я. Закрытое от слов Коула Олафсона прочным пуленепробиваемым стеклом. О местах, где живут другие Я. О том, как мы ходим друг другу в гости, поселяемся друг у друга. Угощаем друг друга собственным Я по доброй воле. Радуемся новым открытиям. Не устаем друг друга узнавать. Говорим, спорим, злимся, смеемся, уходим и вновь приходим. Убираем дерьмо после волка в овечьей шкуре, чтобы освободить место для священных овец. 

- Я не хочу в ваш рай, Колафсон. Мне там нечего искать.

- Других ответов я и не ждал. Что ж, это ваш выбор. Я предупредил,  сами оценивайте последствия. Или вы и вправду верите в небесного Мессию, который вознесет вас в область крылатых человекообразных?

- Я верю в истинное предназначение человека, Олафсон. В непреложные законы природы. Они записаны в каждом листочке, в каждой травинке. Вы и ваши последователи достигают своего рая с помощью этих законов. Для чего? Чтобы их упразднить? Попробуйте. И природа без слов расскажет вам, что думает об этом. Не обольщайтесь. Вы не будете иметь покоя ни днём, ни ночью. 

- Ох-ох, опять цитируете сны пророка на Санторини…. Так что же Мессия? Христос, второе пришествие?

- В моём раю Он будет, Олафсон. Аксиома, не требующая доказательств. А в вашем ожидайте своего мессию. Потом сравним, чей рай и ад лучше. 

- А-ха-ха, хотите сделать из Страшного Суда научный симпозиум? Забавно! Только ради этого я на него приду. 

- Отлично, ангелам не придётся вытаскивать вас из дальних пещер Приполярья.

Олафсон долго молчит в трубку. Я слышу его тяжелое, свистящее дыхание обжоры. И думаю о тех, кто продолжает рваться в мой мир из его мира. Что их толкает обратно, если там так замечательно жить?

- Вот что, Оса, - наконец, выговаривает он, - давайте заключим договор. По вашему любимому принципу свободного выбора. Хоть немного избавить вас от лишних страданий…. Да, я не такой уж изверг. Вот что, Оса. Не плачьте о тех, кто ушёл. Храните их живые образы, но не зовите обратно. Даже в мыслях. Дайте мёртвым покой. Это ведь вы делаете их несчастными. Вы, чёрт возьми! И такие, как вы!

- Тогда запретите им. Вы же можете, Олафсон.

- В том-то и дело, что не могу. Пока не могу. Я бы предпочёл уничтожить всю вашу армию ментально-эмоциональных мазохистов, но вы мне нужны. Придёт время, когда все настройки будут завершены. И останется только уничтожить вас. О, с каким наслаждением я буду смотреть, как ваш любимый Ингвар по моей команде вонзит вам нож в сердце…. Без всякого сожаления, без единой капли сочувствия. И тогда вы перестанете меня терзать, Оса. Перестанете жалить своими словами, своим видом и поступками, которые я не могу объяснить.

- Вы будете счастливы, Олафсон?

- Не знаю. Я буду исключительно спокоен. 

- До тех пор, пока в игру не вступит природа, которую вы пытаетесь обыграть. Чего стоит ваше железо против обычного исландского вулкана? Или вы всадите в его жерло процессоры? Угадайте, что будет с ними через несколько секунд.

- Да гори ты в аду, сука!!! – взрывается трубка, и громкий звук хлопка прерывает связь. Я улыбаюсь и танцую по комнате, напевая песенку об Эйяфьятлайокюдль. Моя голова вряд ли что-то соображает сейчас, но мне хорошо. Так хорошо мне давно, а может, никогда, ни с кем и нигде не было. 

У правоты нет напряжения. 

А что? Я ведь тоже так могу, и даже хочу. Процитировать кого-то, чьи слова не смогут затаскать. Послушать проповедь о том, что у меня нет собственных мыслей, что я пустышка и ничего не значу по-настоящему, что я всего лишь картинка на фоне заснеженных гор, и что моя жизнь кошмарно скучна. Они это могут - наполнить мою соцсеть нытьем из египетских гробниц... .

А что? Я давно мечтаю разморозить ледники, вот прям взявшие и отделившиеся от нашего острова, и туда можно приехать, но политика неусыпной заботы окружит многоводное пространство алыми флажками. Вдруг я надумаю там жарить шашлыки со Сталиным?

Сара спит на диване в кухне, она его сама сюда притащила. Её ноут аж разрывается от страстных речей Джона, доказывающих необходимость эффекта Даннинга - Крюгера в отношении лабораторных тараканов подвида "пруссак".  И на заднем плане звучит знакомый голос, рассказывающий о преимуществах доставки завтраков из “Велокофе” по всей Австралии.

- Ингвар, - шепчу я. - Ингвар Олафсон. Кажется, у него есть понятие о чести. Только он зачем-то взял и выкинул его в ледники. Там оно и горит, до сих пор, до сих пор... . В моём сне я застрелила Ингвара, который пересек границы моей реальности, но стреляла не я. Стрелял полицейский с лицом Ингвара. А потом предложил мне руку, сердце и пост в Невидимой Инженерии Изменений.

А что? Завтра Харальдсон придет с постановлением снести дом Олафсона, как аварийный. Ведь он же на гейзере. И плесень по углам.

Когда же наступит запредельное торможение? Морено сказал, что никогда. Мне надо уехать в Рейкъявик, с теорией или с теорией. Видимость запарывания... . Сара уже опубликовала. Она вообще не поедет защищаться. 

Конец